Политфак на связи

«Суверенный интернет» — новая авторитарная норма? После серии ответов на вопросы подписчиков возвращаюсь к базовым темам канала. На днях в Бишкеке завершился очередной саммит Шанхайской организации сотрудничества (ШОС), в которую входят Россия, Китай, Иран, Индия и еще ряд евразийских государств. Скорее всего, вы не следили за этим событием: ну саммит и саммит, очередная протокольная встреча мировых лидеров. На самом деле мероприятия ШОС — это важные площадки обмена опытом между недемократическими режимами, о чем я писал здесь и здесь. Например, в 2017 году эта организация приняла Конвенцию по борьбе с экстремизмом, которая закрепляла расширительную трактовку этого явления, позволяющую ужесточить ограничение свободы слова. Основой документа стал китайский и российский опыт, который позже принялись перенимать другие государства-члены организации. Поэтому мое внимание привлекла Бишкекская декларация ШОС, в которой затрагивались вопросы регулирования интернета и искусственного интеллекта: Государства-члены считают важным обеспечивать равные для всех стран права на регулирование сети Интернет и суверенное право государства на управление ею в своем национальном сегменте. Они считают, что предоставление несанкционированных услуг спутникового интернета на территории государств-членов без получения соответствующей лицензии и/или разрешения их компетентных национальных органов является нарушением международного права в области электросвязи. <...> Государства-члены отмечают важность противодействия использованию сети Интернет в террористических, сепаратистских и экстремистских целях. Государства-члены усилят координацию действий в области обеспечения международной информационной безопасности, информационной защиты и противодействия новым видам преступности. Государства-члены подтверждают необходимость обеспечения безопасного и ответственного использования технологий искусственного интеллекта, в том числе недопустимость их применения в целях умышленного причинения вреда жизни и здоровью человека, а также национальной безопасности, территориальной целостности и суверенитету государств. То бишь документ фиксирует как общую норму «балканизацию» интернета, когда во главе угла ставится не глобальность сети, а тотальный контроль государств над своими сегментами. Особенно важно здесь упоминание спутникового интернета — технологии, которая, например, позволяла некоторым иранцам оставаться на связи с остальным миром во время шатдауна на фоне массовых протестов в начале этого года. Очевидно, предоставление услуг связи в обход государства воспринимается как угроза суверенитету (даже странно, почему тогда в Декларации не упомянуты технологии обхода блокировок в интернете). А искусственный интеллект — как инструмент, который должен, прежде всего, соответствовать интересам власти. На мой взгляд, Декларация суммирует китайский, российский и иранский опыт контроля над интернетом, принципы которого могут быть переняты другими государствами ШОС уже в ближайшем будущем. В общем, очередной повод подумать над тем, насколько современная политика глобальная — даже в случае с теми режимами, которые так много пекутся о суверенитете и самостоятельности.

«Кого посоветуете читать из англоязычных СМИ и блогеров, чтобы получать качественную аналитику по политике/экономике? Какой ваш топ?» Главный совет, который я могу дать — это не читать одни и те же медиа. Если вы ловите себя на том, что следите лишь за теми СМИ и авторами, которые на 100% отражают ваше мнение, это тревожный звоночек. Важно читать разные медиа, даже если вы не согласны с тем, что они пишут. А еще не предпочитать политическую позицию редакционным стандартам (хотя ошибки и манипуляции встречаются даже в лучших медиа, просто куда реже). Кстати, на этом канале уже выходил пост о проектах, мониторящих предвзятость медиа и их поляризацию — можете посмотреть его, если вам это интересно. Если говорить о медиа, за которыми я обычно слежу, то это The Economist, Foreign Affairs, Asterisk Magazine, Forbes, Quillette, Reason, The Free Press, The Ideas Letter, WSJ, Politico, Bloomberg. Но это далеко не полный список и я им не ограничиваюсь. Просто первое, что пришло в голову. Еще я стараюсь следить за публикациями ведущих американских и европейских think tanks об интересных мне темах: авторитарных режимах, откате демократии, цифровом авторитаризме, поляризации, посткоммунистическом пространстве. Многие из них выкладывают не только здоровенные аналитические записки, которые многим могут показаться скучными, но и подкасты, и видео (вообще, хорошо, что они стали активно вкладываться в медийку). Лучше всего сразу подписаться на их почтовые рассылки, куда они кидают новые материалы. Конечно, даже в случае с исследовательскими центрами я тоже держу в голове их политические позиции: кто к какой партии ближе, кто ястреб, а кто голубь, и так далее. Наконец, я подписан на нескольких ученых и публицистов на Substack: в основном это политологи, международники и экономисты, чья профессиональная работа интересна лично мне. У нас это не очень популярная платформа, но в остальном мире довольно известная. Периодически я собираю заинтересовавшие меня материалы в дайджесты на площадках с дополнительным контентом. Не все, конечно. Я стараюсь раскладывать их по каким-то макро-темам и в конце месяца отбираю 3-4 штуки. Например, в ближайшем я разберу последние скандалы в академии: очередной срач вокруг политизированности социологии, нашумевшее интервью президента Американской антропологической ассоциации в The Chronicle и историю вокруг вскрывшегося плагиата в работах профессора социологии в Кембриджском университете.

«Что думаете о Марксе и марксизме?» Ох... Не хочу как-то однозначно оценивать его фигуру, поэтому дам свой более неоднозначный взгляд на него и на марксизм в целом. Начну с того, что я не разделяю однозначно негативное отношение к Марксу как к какому-то мыслителю, который написал горы чуши. Все-таки Маркс — влиятельный философ, чьи идеи стали основой для большого количества последующих авторов: марксистов, неомарксистов, авторов Франкфуртской школы и не только. Он серьезно повлиял на развитие социальных наук, в особенности социологии: несложно проследить его влияние на Макса Вебера и других классиков этой дисциплины. Если вам интересна история экономической науки, то пройти мимо изучения работ Маркса у вас вряд ли получится. Между тем Маркс — это такой великий пророк прошлого. Он и Энгельс верно подмечали такие явления середины XIX века, как временное торможение роста благосостояния при росте экономики (паузу Энгельса) и обострение классовых противоречий из-за смены экономических укладов. Однако его прогнозы касательно будущего человечества в итоге не сбылись, а позиции в области социальных наук довольно быстро были опровергнуты — причем началось это еще при жизни философа. В наше время никто в экономическом мейнстриме не пользуется трудовой теорией стоимости, которая была опровергнута еще в XIX веке Бем-Баверком и другими авторами, как и его теория экономических циклов и кризисов капитализма. Подход к изучению общества через формации уже не используется социальными учеными, поскольку он а) упрощает реальность; б) предполагает линейность развития истории. Предсказания Маркса об абсолютном и относительном обнищании пролетариата не сбылись. Вместо этого капитализм позволил человечеству вырваться из мальтузианской ловушки и достичь такого уровня благосостояния, которое и не снилось прошлым поколениям. Маркс предсказывал, что развитие капитализма приведет к коммунистической революции. Однако коммунистические силы пришли к власти не в самых развитых (капиталистических) странах мира, а в развивающихся (Россия) или даже глубоко аграрных (ряд азиатских и африканских стран). Более поздние авторы, которые пытались объяснить международные отношения через призму марксизма, выработали концепцию империалистических войн и мир-системную теорию. Дескать, мир делится на ядро, полупериферию и периферию, в которых первые угнетают остальных и живут за счет эксплуатации их ресурсов, а любая межгосударственная война — империалистическая и подогревается жадными капиталистами. Вместо этого человечество стало свидетелем экономического роста и в Латинской Америке, и в Азии. Баланс в мировой экономике стабильно смещается от западных стран к восточным. То есть мир-системная теория не актуальна примерно никак, а экономические оценки «выгодности» войн в современном мире говорят прямо о противоположном. В общем, как замечал еще Карл Поппер, марксизм, базирующийся на вере в линейность истории и существование универсальных законов, объясняющих развитие человечества, был этой самой историей опровергнут, после чего перестал быть научным — по крайней мере с точки зрения позитивизма или критического рационализма. И окончательно стал идеологией. Марксизм остается популярным в некоторых кругах. Его сторонники пытаются всеми правдами и неправдами доказать верность идей авторов этого направления, используя для этого анекдотические свидетельства, а порой и прямо подтасовывая факты (уверен, увижу в комментариях парад таких примеров), либо вообще отказываясь от эмпиризма и позитивизма и выдвигая вместо этого непроверяемые стейтменты, как, например, авторы Франкфуртской школы и в целом сторонники «критической теории». Марксизм хорошо дружит с интуитивным взглядом на экономику как игру с нулевой суммой. Про российский контекст мне вообще говорить нечего: огромная доля отечественных спикеров, называющих себя марксистами, часто рассказывают вещи, прямо противоположные заявляемой позиции, да и в целом остаются не в курсе дебатов в современных социальных науках, оставаясь где-то в середине прошлого века в лучшем случае.

«Почему в Украине не сложилось стабильной партийной системы? Постоянно партии-лидеры и оппозиция им — какие-то партии на 1-2 срока — а потом уходят в небытие. Также регионализм; персонализм и жуткая фрагментация. Сейчас в целом дробление "больших партий" происходит на много мелких типа как в ВБ или ФРГ. А молодым демократиям что делать? Не построили еще свои стабильные парт.институты — а как их строить в эпоху кризиса старой модели парт.систем?» Тут мне задали два отдельных вопроса, поэтому пойду по порядку. Начну с украинской партийной системы. Автор вопроса уже перечислил несколько проблем, которые поднимаются в профильной литературе. Надо сказать, что они характерны для посткоммунистических режимов. Большинство украинских партий — это глубоко персонализированные политические проекты, с низким уровнем институционализации, мутными источниками финансирования, без четкой идеологии, организационно слабые, создающиеся под ближайшие выборы, они де-факто прекращают свою работу после кампании или проходят через ребрендинг. Доверие со стороны избирателей, партийная принадлежность, понимание политических позиций партий — все это тоже оставалось на крайне низком уровне: украинские избиратели в основном голосуют за лица, а не персоналии. После 2013 года ситуация особо не изменилась. Причины этого лежат в нестабильном партийном и избирательном законодательстве, которое менялось властями ad hoc в своих интересах под каждые выборы в Верховную Раду. Так, выборы 1990 и 1994 годов прошли по мажоритарной системе, в 1998 и 2002 — по смешанной, в 2006 и 2007 — по пропорциональной, а начиная с 2012 года — снова по смешанной. Правила регистрации политических партий и сохранения статуса зарегистрированной организации тоже постоянно менялись, а вот надзор за деятельностью партий оставался слабым. Избирательные блоки сначала были легальны, потом — нет. В общем, нестабильные правила игры не стимулировали создание устойчивых политических партий. Если идти еще дальше, то корни этих проблем лежат в неудачном транзите этой страны от социализма и партийной диктатуры к рынку и демократии. Украина — страна победивших «красных директоров», ставших олигархами: главными носителями политической и экономической власти. С одной стороны, в отличие от России 1990-х и 2000-х, украинские элиты были и остаются раздробленными, что создает пространство для политической конкуренции. С другой, в 1990-е в Украине не случилось быстрых рыночных реформ (хороший ролик про теме). Отсюда большее засилье вчерашних элит, нет верховенства права, бедное население из-за отсутствия экономического роста, низкое качество институтов, политические машины вместо политических партий. Как метко суммируют авторы одной из статей по теме: Для того чтобы в полной мере оценить качество партийных систем пост-авторитарных государств, важно проанализировать, как победившие партии используют и организуют завоеванную демократическим путем власть: насколько их послевыборный подход к общему политическому развитию отличается от моделей поведения, характерных для предыдущего авторитарного режима? Как мы можем лишь отчасти продемонстрировать [в статье], имеющиеся данные свидетельствуют о том, что украинские госструктуры в новом столетии по-прежнему злоупотребляют властью, используя неформальные сети и методы, разработанные их предшественниками в 1990-х годах. Последние, в свою очередь, получили свои посты во властных или связанных с государством структурах благодаря ресурсам, приобретенным ими еще в советской системе. Иными словами, хотя официальные [формальные] институты с 1990 года кардинально изменились, многие неформальные модели поведения политической элиты сохраняются по сей день в несколько видоизмененном виде. Касательно партийной фрагментации в молодых демократиях я могу сказать, что на первоначальном этапе она совершенно естественна. Однако, чтобы партийная система в стране все же устаканилась, необходимо поддерживать и развивать институты, которые я упоминал в прошлом посте. Какого-то простого рецепта или «серебряной пули» здесь нет, потому что каждый кейс уникален по-своему.

«Какие профессиональные планы? Собираетесь поступать на phd? Какие вузы рассматриваете?» По завершении обучения на магистратуре я осознанно не подавался ни на какие PhD-программы и ушел в третий сектор: он чуть более гибкий и перспективный, чем академический, хоть и далек от коммерческого по условиям и зарплатам. Получать PhD ради корочки не вижу смысла — этот трек нужен лишь тем, кто хочет уйти в науку. Рынок труда в академии (по крайней мере, в Европе и Северной Америке) — это рынок работодателя, особенно сейчас. Учебные программы по social sciences и arts & humanities западных вузов, очевидно, перепроизводят кадры, что выливается в дикую конкуренцию за позиции и плохие условия труда в университетах, которые не снились ни одной корпорации (я неиронично предполагаю, что нелюбовь академиков-гуманитариев к капитализму — это еще и следствие личного негативного опыта в найме: взять то же электоральное ядро DSA). Чтобы стать успешным молодым сотрудником в академии сейчас, нужно быть настоящим супер-специалистом в своей нише, готовым к сложным условиям работы, а еще очень мобильным в географическом плане: последний пункт тяжело соблюсти, если а) ты гражданин РФ; б) у тебя есть семья. Получение PhD не всегда дает тебе прибавку к зарплате в будущем, зато может привести к ухудшению ментального здоровья. Я не закрываю для себя окончательно возможность пойти на PhD в будущем: мне нравится заниматься исследованиями. Но пока никаких четких планов на этом пути нет, я еще трижды подумаю и буду долго рисерчить возможности, прежде чем ввязываться в эту авантюру.

«Какой институт, по вашему, должны развивать элиты после персоналистской автократии для демократизации? Под развитием институтов в сторону демократического устройства режима я понимаю: "изменение/улучшение форм организации совместной деятельности (социального института), которые будут регулировать политическую жизнь и политические потребности общества на основе принципов демократии и демократического типа лидерства». Попробую кратко ответить исходя из того, что в современной сравнительной политологии знают об успешных случаях демократизации. Во-первых, это партии и партийная система — без них нельзя представить себе устойчивый демократический режим. В идеале, чтобы в политической системе доминировали общенациональные, не этнические, не персоналистские партии. Добиться этого можно с помощью тонкой настройки избирательного, партийного законодательства, политической системы — например, тут можно почитать про российский случай. Конечно, в современной политике традиционные партии находятся в некотором кризисе из-за усложнения общественных расколов, изменений ценностей и экономики. Партийные системы молодых демократий тем более довольно динамичны. Но многих проблем можно избежать при правильном дизайне институтов. Во-вторых, это немажоритарные (или контрмажоритарные) институты — те, которые ограничивают власть электорального большинства, обычно с целью защиты прав или интересов меньшинств. Скажем, органы государственной власти, которые обладают специальными полномочиями, независимыми от других институтов, но при этом не избираются напрямую народом и не управляются напрямую избранными политиками. Прежде всего, это независимая судебная система, которая сможет обеспечить верховенство права даже под давлением со стороны исполнительной власти или частных интересов. Или антикоррупционные органы. Без верховенства права, конституционной защиты гражданских свобод и собственности, политическая конкуренция при новом, более плюралистическом режиме, будет представлять из себя борьбу без четких правил между разными элитными группировками, наподобие того, что происходило или происходит на Балканах или в Латинской Америке: клиентелизм, machine politics, коррупция, манипуляции медиа и избирательными процедурами, вот это вот все.

Сегодня, 25 августа, моему каналу исполняется три года: спасибо всем, кто подписался! В честь этого события буду рад пообщаться с вами по темам канала и ответить на ваши вопросы. Поскольку мой блог все-таки текстовый, предлагаю сделать это также текстом в формате вопрос-ответ. Самые интересные выложу здесь следующими постами. Задать вопрос можно в комментариях под этим постом, в бот обратной связи @Politfack_bot или через анонимную форму.

Западные Балканы #5: тернистый путь Албании Спустя год после окончания цикла статей о политической судьбе Западных Балкан я решился вернуться к нему, чтобы рассказать об одной стране, которую ранее вынес за скобки своего повествования. Албания кажется одной из наименее интересных стран современной Европы: население чуть больше 2 млн человек, крошечная экономика, находится на периферии громких политических процессов. На мой взгляд, совершенно незаслуженно. Политическая история этой страны соткана из увлекательнейших эпизодов. После Второй мировой войны в Албании установилась, пожалуй, самая закрытая коммунистическая диктатура Европы во главе с Энвером Ходжей, который выстроил политический режим, по своей экстравагантности приближавшийся к северокорейскому. Затем страна прошла через провальную попытку перестройки, инициированную, казалось бы, самым ортодоксальным партийным функционером. Турбулентный переходный период 1990-х от социализма и авторитаризма к рынку и демократии, в ходе которого албанцы сначала вложились в финансовые пирамиды, а когда те рухнули — устроили вооруженное восстание и чуть не разрушили государство. И, наконец, 2000-е и 2010-е: попытки в евроинтеграцию, экономический рост, коррупция, возвращение к власти наследников коммунистов и откат демократии. В этом году в стране разгорелись крупнейшие массовые протесты за последние десятилетия, вызванные... бизнес-интересами семьи Трампа. Что? Да! Албанский кейс позволяет погрузиться в темы, которых я часто касаюсь в этом блоге: как работают диктатуры и по каким причинам они заканчиваются, как авторитарное коммунистическое наследие может оставлять на стране глубокий отпечаток и почему евроинтеграция — это не гарантия успешной демократизации. Читать на Бусти Читать на Патреоне Читать в Телеграме

Привычный мировой порядок постепенно меняется. Что придет на смену старым правилам — вопрос открытый. Как будет меняться международная политика? Какое место во всем этом займет Россия? Разобраться с этими вопросами поможет канал «Григорианская мысль» — авторский блог политтехнолога о политике, экономике и исторических процессах: — почему в России, вероятно, не будет единой идеологии; — как за последние годы изменилось отношение россиян к Советскому Союзу и почему это вообще имеет значение; — почему так важен баланс между развитием и безопасностью; — как Российская империя выстраивала стратегию в Центральной Азии; — куда движется мировая экономика; — и почему в свое время рухнула экономика СССР. Если вы хотите не просто листать новостную ленту, а действительно разобраться в актуальных процессах, подписывайтесь на «Григорианскую мысль». #промо

Хороший обзор кейсов, когда «системные» партии, игравшие роль оппозиции, становились важными акторами демократизации. Что бы я к нему добавил: 1. Большая часть этих случаев — партийные авторитарные режимы, в основном так называемые «‎народные демократии»: социалистические диктатуры, которые имитировали многопартийность, при этом не являясь полноценными электоральными автократиями. Остальные почти все относятся к военным режимам, которые институционализировались через строительство электоральных режимов с лояльной хунте доминирующей партией (или партиями) — подробнее об этом можно почитать в моем обзоре книги Григория Голосова «Власть в погонах». 2. Известно, что из всех типов авторитарных режимов именно военные чаще демократизируются, следом за ними — партийные. Так, силовикам зачастую бывает выгодно передать власть гражданским политикам через выборы и вернуться в казармы. Если военный режим молодой и имеет слабую легитимность, то для хунты этот путь становится удобной стратегией выхода. Если он уже институционализировался как электоральный режим с регулярными многопартийными выборами, то у него уже есть готовый механизм транзита власти в случае наступления политического кризиса. У партийных режимов тоже есть устоявшиеся институты получения и передачи власти, которые в случае сценария демократизации начинают работать в более инклюзивном ключе: то есть выборы реально начинают работать как свободные, честные и конкурентные. В таких сценариях «системная» оппозиция оказывается важным участником политического процесса, поскольку оказывается в нужное время в нужном месте: у нее уже есть официальная регистрация, ресурсы и представленность в органах власти. А затем в том или ином виде становится частью уже новой демократической системы, превращаясь в полноценные независимые партии или вливаясь в состав новых проектов. 3. Опять же, в случае партийных режимов я бы не списывал со счетов сами доминирующие партии: зачастую элиты сознательно (или не совсем) запускают процесс демократизации, затем активно участвуют в передаче власти, а после — в более конкурентной политической борьбе. Хороший пример — постсоциалистическая Восточная Европа и Балканы, где вчерашние правящие коммунистические партии просто меняли вывеску на новую и продолжали участвовать в политике как условные социал-демократы. А вот в случае с партиями власти в персоналистских режимах, которые, как известно, доминируют, но не правят, все печальнее: обычно после конца режима они быстро разваливаются из-за отсутствия устойчивой институционализации. А при переходе к демократии (если персоналистский режим меняется на демократический, что случается не так часто) редко оказывают сопротивление этому процессу и довольно податливо сами демонтируют ограничительные меры, за которые когда-то хором голосовали. 4. В целом, те авторитарные партии, которые появились уже после консолидации недемократического режима, обычно реже выживают после демократизации, чем те, которые появились до этого момента, поскольку они больше зависят от клиентелистских механизмов и меньше полагаются на низовую поддержку: а значит сильнее ослабевают в условиях конкурентной многопартийной политики.