Urbi et Orbi | Архивы. Документы. История

Ремарк, Франкл, Гроссман и другие оставили нам огромный опыт разговора о человеке и войне. Но на главный вопрос пятого года СВО они ответить не могут: что происходит с обществом, для которого ненормальное стало привычным? Возможно, потому что сегодня все устроено иначе. К опыту последних четырех с лишним лет добавились ковидные годы с их страхами и изоляцией, а у некоторых — еще и память о более ранних потрясениях российской истории. Российское общество прошло путь от первого шока и тревоги через привыкание, усталость и апатию — к раздражению, гневу и все более отчетливой ненависти. Обозреватель Елена Панфилова, которая в последние годы изучает эти перемены, пишет: «Практически весь прошлый год от коллег звучал вопрос: ок, вот все съехало в социальный автоматизм реакций, в социальную апатию, но что-то же должно быть дальше? Не может же общество просто зависнуть в этом состоянии?» Если посмотреть, как подобное уже происходило в прошлом, вариантов вспоминается немного. И тотальное презрение ко всему властному — cамый безобидный из них. 👉 Что говорит социология о жизни после ненависти — рассказывает Елена Панфилова. ↗ Подписаться на 𝑼𝒓𝒃𝒊 𝒆𝒕 𝑶𝒓𝒃𝒊 · Купить бумажный сборник Иллюстрация: Джордж Тукер. «Метро», 1950

Таким в мае 1990 года увидел вывод советских войск из Чехословакии шестилетний Кирилл Ярошевский — сын тогдашнего корреспондента ТАСС в этой стране Виталия Ярошевского. А вот, что вспоминает сам журналист: «{В 1989 году] на дружеской попойке аккредитованных в Праге советских журналистов с коллегами из газеты Центральной группы войск (ЦГВ) „Советский солдат“ я спросил подполковника М.: когда наша армия уйдет из ЧССР? Он ответил вопросом на вопрос: знаю ли я, что такое бесконечность? И, не дожидаясь ответа, которого у меня и не могло быть, продолжил: „Мы уйдем за день до“. И заливисто рассмеялся, довольный собою. Много позже, вспоминая грандиозные демонстрации на Вацлавской площади, я поймал себя на мысли, что бесконечность (спасибо подполковнику) — это „всего лишь“ 23 года. Ровно столько длилась „братская“ оккупация». Уходили без цветов и прощальных духовых оркестров. До июня 1991 года страну покинули 113 421 человек. Вместе с ними вывезли почти 95 тысяч тонн боеприпасов, 1220 танков и 2505 боевых машин пехоты. Для этого понадобилось 33 тысячи вагонов: если сцепить их в один состав, он растянулся бы на 465 километров. ▪️Официальная советская версия долго сводилась к тому, что ввод войск проходил бескровно. Даже в 1991 году министр обороны СССР Дмитрий Язов утверждал: никакой интервенции не было, поскольку чехословацкая армия не оказала сопротивления, а главное — «никто ни в кого не стрелял». Но это не так: в августе 1968 года погибли 80 чехов и словаков, еще 280 были тяжело ранены. ▪️В разгар Бархатной революции 89-го на трибуну огромного митинга в Братиславе поднялась мать, погибшей от пули в том августе Данки Кошановой. Она произнесла только два слова: «Простим их». «Простим», — отозвались 200 тысяч человек на площади. Ярошевский продолжает: «Однажды я спросил однокурсника с факультета журналистики Карлова университета (мы уже доверяли друг другу), на что рассчитывают чехи, имея на своей земле стотысячное оккупационное войско? Он ответил: «Мы народ, который умеет ждать». Они дождались». 👉К годовщине вторжения в Чехословакию — исчерпывающая хронология глазами очевидца. ↗ Подписаться на 𝑼𝒓𝒃𝒊 𝒆𝒕 𝑶𝒓𝒃𝒊 · Купить бумажный сборник

Самые показательные документы ГКЧП — это, пожалуй, письма его организаторов, написанные уже после провала. 35 лет назад, 22 августа 1991 года, председатель КГБ СССР Владимир Крючков писал Михаилу Горбачеву из-под стражи. Могущественный чекист просил о снисхождении: «Надо ли нас держать в тюрьме. Одним под семьдесят, у других со здоровьем. Нужен ли такой масштабный процесс?» Крючков признавал свою вину и несколько раз повторял, что ему «стыдно». В тот же день Горбачеву написал председатель Верховного Совета СССР Анатолий Лукьянов. В отличие от Крючкова, он отрицал обвинения и требовал справедливого разбирательства: «Прошу, чтобы эти обвинения были тщательно и непредвзято расследованы, а мое человеческое достоинство законно защищено». В итоге Крючков и Лукьянов провели в «Матросской тишине» около полутора лет. В январе 1993 года их освободили из-под стражи, а до приговора дело так и не дошло: в 1994 году участников ГКЧП амнистировала Госдума. ↗ Подписаться на 𝑼𝒓𝒃𝒊 𝒆𝒕 𝑶𝒓𝒃𝒊 · Купить бумажный сборник

29 декабря 1989 года в Свердловске закончилась водка. Устав от дефицита, люди принялись громить машины и перекрывать движение. В толпе звучало «Ельцина в президенты!», а среди прохожих оказался молодой Алексей Балабанов. В неопубликованном романе публициста и писателя Алексея Тарасова «Позднее катанье» странным образом сплелись далекие друг от друга события — недавно установленный памятник легендарному режиссеру, «водочный бунт» накануне Нового 1990-го года и августовский путч ГКЧП. В основе текста — реальные события и дневниковые записи того времени. Через них Тарасов воссоздает густую, тревожную атмосферу Свердловска накануне слома эпох. Дальше, на пересечении Луначарского и Ленина, улицы запружены толпами, стоят трамваи, и обнаруживаются причины горячности интеллигента: черный народ облепил вагоны, как муравьи — выпавших птенцов, и самые первые, уже счастливые, прилипшие к трамвайным стеклам, будто стоят на плечах вторых, точно трамваи и есть истинная цель всех революций, их можно съесть и выпить, это овеществленное счастье. Так можно решить, если только смотреть, но Боба и слушает. И слышит голоса: «За водку», «Водку требуют». Последние из замерших трамваев — с открытыми дверями, по ним гуляют ветер и люди. Троллейбусы, 25-й автобус — все встали. Была анестезией еще церковь, потом лишь водка, сейчас и ее забрали, думает Боба, идет мимо красномордых гаишников — они как заведенные машут полосатыми палками: «Поехали, поехали, все — направо!» 👉 О стране, которая уже куда-то едет, хотя еще не знает куда, читайте в отрывке из романа. ↗ Подписаться на 𝑼𝒓𝒃𝒊 𝒆𝒕 𝑶𝒓𝒃𝒊 · Купить бумажный сборник

Как в СССР впервые обнаружили несогласных. История одного неудобного опроса, который чуть не стоил исследователям карьеры Первые попытки проведения всесоюзных исследований общественного мнения в СССР связаны с именем Бориса Грушина (на фото). В 1960 году при «Комсомольской правде» он создал Институт общественного мнения (ИОМ), и за семь лет провел 27 исследований, результаты которых публиковались в газете. Самым интересным оказался опрос 1966 года — один из наиболее серьезных по методической зрелости и тематике. Тогда социологи решили выяснить, что сами комсомольцы думают о комсомоле. В десяти регионах СССР опросили 3001 человека. В итоге, на вопрос, решает ли комсомол свои главные задачи, только 28% ответили утвердительно, 52% — что лишь отчасти, а 5% заявили, что вообще не решает. На вопрос о том, помог ли комсомол осуществить жизненные планы, больше половины (54%) ответили: «никак не помог». Интересно, что сами «устои» при этом не подвергались сомнению: вопрос о сохранении организации участниками исследования под сомнение не ставился. Руководство ЦК ВЛКСМ приняло результаты в штыки. Подготовленную Грушиным записку признали «очерняющей действительность». Чтобы спасти проект, решили дополнительно опросить 100 комсомольских руководителей: они-то должны были проявить политическую грамотность! Но получилось еще хуже, так как среди них уровень критики оказался еще выше. Грушин писал, что опрос обнаружил в сознании советской молодежи «острова сознания самостоятельного и вполне независимого», способного входить в противоречие с установками партии. Но и предел такого вольнодумства тоже был хорошо виден. В итоге, полноценной публикации по итогам этого исследования так и не вышло. А сам конфликт стал предвестником проблем, которые ждали советских социологов в будущем. 👉 Как советская социология впервые обнаружила плюрализм — рассказывает Денис Волков. ↗ Подписаться на 𝑼𝒓𝒃𝒊 𝒆𝒕 𝑶𝒓𝒃𝒊 · Купить бумажный сборник