| ЗАПИСКИ БОЙЦА |

«Живите, черти», — думает Юра. В поле снова движение. Теперь они идут наглее. Поняли, что пулемет замолчал. Один, с трубой гранатомета на плече, выбегает на дорогу. Позиция у него идеальная — сейчас ударит в корму уходящему БТРу. Юра тянется к пулемету. Правое предплечье не слушается, рука висит плетью, рукав бушлата быстро темнеет, пропитываясь тяжелой, густой кровью. Осколок. Когда прилетело? Он даже не заметил. Боли нет — только тупое, ватное онемение, будто руку отлежал во сне. Он зубами хватает ремень пулемета, подтягивает его к себе. Левой рукой — неудобно, пальцы скользят по мокрому металлу. Он упирает приклад в здоровое левое плечо. Голова лежит на ствольной коробке, щека чувствует ледяную сталь. В прицеле — фигура с гранатометом. Тот уже опускается на одно колено, ловит БТР в сетку. Мир вокруг сужается до этой мушки. Исчезает боль в раненой руке, исчезает звон в ушах. Есть только Юра, этот парень в серой куртке на дороге и сто тридцать метров грязного воздуха между ними. Юра нажимает на спуск левым указательным пальцем. Неудобно. Пулемет дергается в сторону, первая пуля уходит выше, срезая ветку. Но вторая ложится точно в цель. Человек на дороге вдруг складывается пополам, как картонный домик. Гранатомет выпадает из его рук, катится по грязи. Из трубы вырывается факел — выстрел уходит в небо, расцветая там бесполезным белым облаком. — Вот так... — шепчет Юра. Голос чужой, хриплый, похожий на шелест сухой травы. — Вот так, родной. Не сегодня. Справа, в кустах, раздается характерный щелчок. Вышибной заряд миномета. Тюк. Юра знает этот звук слишком хорошо. Три секунды. Всего три секунды. Он не пытается бежать. Куда тут бежать? Вокруг только жижа и срезанные сосны. Он просто ложится на бок, прижимая пулемет к груди, как ребенка. Металл теплый от стрельбы. Он греет ладонь. Перед глазами вдруг встает не Грозный и не Самара. Вспоминается баня у деда в деревне. Ему лет двенадцать. Жаркий, сухой воздух, пахнущий березовым листом и дегтярным мылом. Дед черпает ковшом ледяную воду из кадушки и обдает его, мелкого, с головой. Дух перехватывает, в груди сладко колет, и Юра кричит от восторга, а дед смеется — громко, басовито, и от него пахнет махоркой и спелым житом. — Терпи, Юрка, — говорит дед. — Мужчиной будешь. Юра закрывает глаза. Под кожей на щеке бьется мелкая, горячая жилка. Кап. Кап. Кап. Вода с сосновой ветки падает ему на лоб. Где-то далеко, за лесом, ревет дизель БТРа. Все тише. Все глуше. А потом приходит темнота. Мягкая, теплая, как дедовский тулуп, брошенный на сеновале в жаркий полдень. И в этой темноте больше нет войны. Только тишина, которую он так долго искал.