нет было

В «линиях» вышел мой текст-посмертие о Леоне Богданове. Точнее, это реконструкция того, что писалось бы около Богданова сразу после его смерти. Душа как отходящее облако текста и наоборот. У текста долгая судьба. Он написан еще в 2023 году. Когда его нужно было сдавать, я угодил в рехаб и сквозь разводы капельниц удерживался в памяти только тем, что обещал сдать текст. Мой друг Сема привез мне книгу Богданова, передал, но читать я ее не мог, только листать, иногда очухиваясь. Прочистка в бессознанке длилась около трех суток. Тогда же я стал писать на телефон заметки текста (у алкоголиков телефоны не отбирали). Я писал какими-то пульсирующими урывками, искривляя письмо и ища ясность в собственной путанице. Пожалуй, я висел в действительности на длине этого текста, «У стола пепельного цвета»: Убийство приближено к равенству. Поэтому одна из 5 моих стен не колышется, чёрная, только в 13:45 выступает из неё серая нервная тень и отходит в себя. А запах горелого риса ширится и меркнет, пока руку не поднесешь. А я и встаю редко — по себе место длю. Вера позаботилась — и о здесь, и о годе. Тут только сосредоточиваешься и на изводе звёздной зыби окунаешь голову в стол. Бывшие чаинки обходят крылья носа, а то, что было пылью, присовокупляется к ним, шелестит. Чтобы всё держалось размереннее, без карты, без сводки, без необходимости. Дом без гвоздя, свой. Только из собственной предзамкнутости, уходящей в знак. Для этого больше не потребуется настройка: кофеин, Хлебников, атлас звёздного неба, радиоприемник, кодеин, моя смерть в прошлом году. Мельчайшие переносчики и так пришли в движение, чтобы приглядеться, как им будет вместе: чай и пепел. Дымные монахи, сжигая себя дотла умели кооперироваться в фигуру осмотра. Прокисший чай умеет сохнуть и констеллироваться с пылью «Азерчая». Скоро к ним не надо будет руку тянуть. Их стена круговая, укрывистая, расталкивающая ветер от звёзд, чтобы события не навалились скопом незримым, нетронутым. Но вот я со стола кладу спинку под язык и чувствую связность: пепел.

Евгения Риц *** Где лягут тени под глаза, А на глаза — земля Как свет, Нет смысла противопоставлять Скелет и секрет. Как это грустно. Почему Ты вечно об одном, Как будто дому Твоему Уже и дом — не дом? Но разве дому Моему Дорога — белый дом? Тогда ему и всё — авто, И крест — металлолом

Иногда перед сном поведение мозга похоже на радостного ребёнка, который хочет, всё, что попадает во внимание. Обычно это бывает только на подъёме мысли, когда думается, что ты вот-вот перейдёшь в будущее и настоящее не давит, а уже как будто сбывается приятным. Поэтому мучительно изобретательно не мог сегодня заснуть и сначала пописал книгу «Стихотворения Руслана Комадея: 2006-2009», потом новую книгу коротких стихотворений, поковырял сюжет новой сказки, вспомнил старую идею романа про тюремный побег с помощью неологизмов и семантических подмен, поискал язык для него и т. п. Многое запомнил. Было хорошо и бессонно.

В новом номере «Перевода» опубликовано несколько текстов китайского поэта Сюй Личжи, переведенных мной по подстрочнику. Сюй из крестьянской семьи, безуспешно пытался поступить в университет. Работал на заводе. Умер в 24 года от падения с высоты, вероятно, самоубийство. В его текстах изможденное падение — частый образ. Мой ровесник. В стихотворениях убогая монотонная индустриальность начинает мерцать от бессилия метафизическим, болты, шурупы расцвечиваются, появляется хоть какая-то психоделия в однообразии, ерническая злость кривляющегося на смене тела. Во время работы я хорошо вспоминал утренний гудок Уралвагонзавода, дыры в его заборе и тысячные толпы возвращающихся с работы по нашей улице Ильича. Я проглотил железяку луны Я проглотил железяку луны (Они называли её шурупом) Я проглотил промотходы, бумажки по безработице Юноши, скрючившись под станками, сломались в расцвете сил Я проглотил аврал, проглотил бездомность Я проглотил пешеходный мост, зашлакованную жизнь Я больше глотать не могу Всё проглоченное выйдет обратно горлом Разольётся по родной земле Позорным стихотворением Сообщение о смерти одной арахисины Наименование товара: арахисовая паста Состав: арахис, мальтоза, сахар-песок, растительное масло, соль пищевая, пищевые добавки (сорбат калия) Номер стандарта продукции: QB/T1733.4 Способ употребления: открыть крышку и употребить Способ хранения: перед вскрытием хранить в прохладном, тёмном, хорошо проветриваемом и сухом месте при комнатной температуре; после вскрытия — плотно закрыть крышку и хранить в холодильнике Производитель: ООО «Шаньтоуская продовольственная компания Сюн Цзи» Адрес завода: производственный корпус B2, Дальневосточный промышленный парк, деревня Бэйчжун, посёлок Синьси, район Лунху, г. Шаньтоу (Сватоу) Телефон: 0754-86203278, 85769568 Факс: 0754-86203060 Срок годности: 18 месяцев Место производства / провинция Гуандун / город Шаньтоу Место производства: Шаньтоу (Сватоу), провинция Гуандун Веб-сайт: www.stxiongji.com Дата производства: 10 августа 2013 г Винт валится на пол винт валится на пол в эту сверхурочную ночь валится торчмя, легонько звякнув, не привлекая внимания как перед этим какой-то похожей ночью кто-то на пол упал

Внутренне вчера сходил на фильм «Боуи. Последняя глава» в рамках Beat Weekend. ЕКБ. Боуи для меня важнейшая фигура, потому что человек брыкающийся. Фильм наследует структуре уже вышедших фильмов про ранние 5 лет Боуи, последние 5 лет и 5 самых важных лет. Здесь взяты «неочевидные» годы Боуи, периоды, когда он был не в таком блеске, как в суперпопулярный 1983, глэм-роковый 1972, пластиксоуловый 1975-й и т. п. Биография Боуи вообще устроена во всей своей изобильной модернистской яркости бесконечно разнообразно. Можно каждый год выпускать по фильму про неочевидные периоды. Скажем, 5 лет кинобоуи. Вот он снимается у Осимы и обсуждает с Сакамото японский мелодический строй, вот редкие кадры его общения с Марлен Дитрих, вот Нолан благоговейно делает из него Теслу и т. д. В нынешнем же фильме Боуи часто уязвим, как бы его застали врасплох в смутных годах. Вот он выступает на первом Glastonbury рано утром, ему неловко, вот он там же с той же причёской спустя 28 лет уже довольный хедлайнер. Вот он насильно впихивает себя в вид фронтмена в Tin Machine и вяло не вывозит. Вот он с Goldie тусит на рейвах, вот пишет музыку к сериалу про спальники под Лондоном Budda of Suburbia. Самое удивительное, что годы эти не склеиваются, между ними огромные событийные дыры. Поразительно, что его биография позволяет такую несклеенность, набор законченных сюжетов, между которыми можно делать скачки, но на связность нет силенок. Чтобы сшить биографию Боуи в мощный внятный и безжалостный нарратив, нужен иной взгляд, не осторожного удивляющегося разности фаната, а наглого бога, который, отхлестав мальчика Дэвида Джонса с пластиковым саксофоном в руке, вернет ему человеческий облик со всей занудностью и неизбежностью линейной биографии. *видео заглавной песни Buddha of Suburbia, 1993, следующие показы здесь.

/ сгнивает ли подле себя горя огонь? или это расцвет возносят ли запасных жить на убой? или это на взносы станут ли обещания лицами? или это только начало

+3

Georgia O'Keeffe из Nude Series (1917) О'Киф создала серию автопортретов обнаженного тела, выполненных акварелью. В письме к Альфреду Стиглицу она рассказывала, что ее забавляет и возбуждает улавливать изменения положения тела и пытаться фиксировать себя в неожиданных позах на бумаге. В письме от 13 июля 1917 года после этого признания она пояснила, что «самое смешное, что я не создала ни одной работы, которая могла бы хоть сколько-нибудь сравниться по своей "обнаженности" с тем ощущением наготы, что было в пейзаже, написанном мной еще до того, как мне в голову пришла эта мысль». Пейзаж, застигнутый врасплох, оказывается интимнее уязвимого тела.

Тамара Жукова *** я не приду. всякие вещи во льду будут смешно умещаться повсюду, как будто простые, воздух немного возьмёт от ножа, а квартира простынет — в горле её и останусь, врачу на виду. только спуститься в подъезд; ну может и сесть на скамейку, вскинутся ткани предметов и позыбью мелкой, в выдохе солнца, об землю разбитом на кашель, я окажусь — больная жемчужина света; что с этим дальше? дальше рука дорогая поднимет промёрзлую рюмку, дальше рука дорогая положит себя на руку, дальше рука дорогая и ледяные губы, в розовом льду которых бормочут трупы: дальше рука дорогая, дальше рука дорогая

В честь очередного дня р. нелюбимого и вредного для свердловской и прочей общественности Бориса Рыжего предлагаю всем вспомнить его классическое стихотворение. *** Мне страшно, жутко на Урале. Урал — то место, где в меня насрали, потом назвали Рыжим и Борисом. И я запомнил это. Есть ли смысл всеевропейским называть себя поэтом? Не знаю. Точно суть не в этом. А в милой Лене, в тихом ветре и усладе, кругом лишь шмон и гопники, и бляди... И нет имен на кладбищах Эльмаша, а лишь таблички: «наши» и «не наши». И я лежу там, вытянувши шею. Сначала борисею, а потом — рыжею...

Я знаю, куда идти поэзии. Теперь везде публикации, везде места. Можно отвечать ботам, чувствуя напряжение их отсутствующих нейромыслей, лаская повторы. Можно говорить прямым объектным языком о вещах озон или вайлдберрис, стихотворения, привязанные к вещам. Можно порхать кривыми словами по чатам, по остаткам форумов. Следует вернуть лёгкость присутствия речи. Эти насиженные места публикаций: журналы с толстыми местами, порталы с раздвижными значениями — слишком пышны, слишком ждут. Пусть поэзия порхает по интернет-поверхностям, без катакомб и увесистостей. И дух словесный носился над водой.

Вернулся образ камня. Два года назад во Владивостоке я проводил лабораторию перформанса и ситуационистских практик. В одну из встреч нужно было найти у леса камень, соразмерный внутренней тяжести, и ходить с ним по лесу до тех пор, пока не найдётся возможность, ощущение: можно его оставить. Я долго ходил по лесу, поднимался посмотреть на город, по тропкам и расщелинам и положить никак не мог. Просто пришлось уговорить себя: ну все пора, пусть будет здесь, в расщелине среди листвы. Камень остался, и тяжесть осталась. Он теперь лежит в лесу, протянутый ко мне издалека на веревочке, наполненный антигелием.

Появление любимых групп происходит задним числом. Сначала ты кружишься около песен, возвращаешься, откладываешь слушание, помнишь структуру саунда, потом оборачиваешься в название, оно ходит за тобой словами. Но признания любимости долго нет. Оно дожно стать слишком неизбежным. Так было и с пятнадцатилетней историей прослушивания Stereolab: я помнил нежные плавные распевки Летисии Садье, гулкий бэк-вокал, звонкие гитары из французского ye-ye, плюшевые синтезаторы и наследующий моторику звук барабанов. Теперь эта сборка необходимая. Она слегка осушает бесконечную ненависть во мне. Теперь еще пришли тексты, вот в недавних Aerial Troubles Садье называет изнуряющее: умирающую современность, неопределенное будущее, бездонную жадность человеческую, про онемение и зияющие пустоты. То, что надо.

В введении канала меня больше всего поражает: чем чаще и точнее пишешь, тем, с одной стороны, больше проясняешь себя, с другой стороны, превращаешься в образ себя. Кроме того, при объёме написанного все большее отслаивается и выявляется прослойка речи, которая отказывается возникать здесь и вообще не находит себе места. Как человек, ведший 15 лет дневники, я накопил слой речи, которой необходим одинокий вдумчивый нарциссизм, но канал призывает к другому: к образу прямоты, доступности, вдумчивости, умеренного нарциссизма. Превратить место в интерфейс. Как с этим бороться неясно — нужны сволакивающие речевые процедуры или увод речи внутрь, или просто оставлять линейный подбор «понравившегося».

/ завтра, завтра, послезавтра позавчера — все идут по печали, мои ласковые дни разных сторон оглянуться не успеешь и успеешь

«Импрессионизм на бумаге»: приглашаем на презентацию нашей книжной серии с Музеем русского импрессионизма Серия объединит сборники статей критиков и историков искусства, мемуары и письма художников рубежа XIX–ХХ веков. Летом вышел первый сборник — очерки Абрама Эфроса, ярчайшего критика-искусствоведа своего времени. Новая книга — «Антология школы Званцевой» — посвящена одной из самых прогрессивных художественных школ Петербурга начала ХХ века, а также ее преподавателям — Льву Баксту, Мстиславу Добужинскому, Кузьме Петрову-Водкину. Участники дискуссии: Игорь Смекалов — доктор искусствоведения, старший научный сотрудник отдела графики ХХ века Третьяковской галереи; Софья Багдасарова — искусствовед, куратор, журналист, художественный критик, арт-блогер, лектор и автор книг; Руслан Комадей — редактор Музея русского импрессионизма; Анна Петрова — ведущий редактор Музея русского импрессионизма. 🗓5 сентября (сб), 13:00 📍Гостиный двор, сцена 9 🎟Вход по билетам на ярмарку

Инсталляция Евгения Арбенева «Строй солдат», 1966. Реконструкция 2026 для выставки «Быть рядом, но не там». Вероятно, вообще первая инсталляция в Свердловске. Сделал её Арбенев по следам длительного пребывания в армии, которое ему досаждало. Доски он нашёл вывалившимися на дорогу из грузовика, в разные стороны торчали гвозди. Сделав эту работу, он надеялся показать её на ежегодной выставке изостудии в ДК Железнодорожников. Дьяченко же и вовсе надеялся на всесоюзную славу работы и вдохновенно писал редакции «Декоративного искусства СССР», что рассчитывает рассказать читателям журнала об инсталляции, когда пройдёт выставка. Конечно, глава изостудии Николай Чесноков выставить инсталляцию не дал. Если неоэкспрессионизм, сюрреализм он ещё как-то терпел, то соллевиттщина была уже слишком. На «Строй солдат» завороженно ходили смотреть в подсобку художники, подсобка стала её выставочным местом. Через некоторое время после отказа в экспонировании Арбенев ушёл из изостудии и не возвращался к формату инсталляции более 20 лет.

*** Я в черный снег засовываю пальцы и причитаю, больше не могу. Всё тело мечется в снегу. Не выберусь никак, но я пытался. Я возвратился только в никуда, где день скрипит и тлеет белизна. Ползу к себе, сжимаясь от вреда. Я знаю, навсегда бывает допоздна. Из готовящейся книги «Стихотворения Руслана Комадея»

+2

Графика писателя Алексея Ремизова (кон. 1940-х). В основном это иллюстрации к тексту «Подстриженными глазами». Рвущиеся, резкие линии. Выхлестывающиеся друг об друга. Художник Юрий Анненков писал о ремизовской графике, что она «часто переходила в почерк, а почерк его, бравший корни из древнеславянского буквенного сплета, превращался в каллиграфическую симфонию углов, закорючек и росчерков, которыми порой можно было любоваться, даже и не вникая в то, что там написано».

КОЛЫБЕЛЬНАЯ СМЕРТЬВЕДИЦЫ ненависть вкушая, ночь идёт большая, дым поднимая столбом, ножиком разрезая каждый дом, вывалятся люди, тараканы, монокли съестные все закричат пожар пожар все сгорело даже сны и и сны и сны и сны остались в постели запреты пополам затекли в теле мы сгорели снам не вернуться мы танцуем смерть умца умца мы так любим пожар пожарищ прощайте товарка товар товарищ

Литературный объект «Остров», первый выпуск Мы открываем предзаказ: 96 страниц Мягкая обложка завернутая в воду кальку Под ней — ундария перистая на снимке Клелили Кадамуро Внутри много слов и пространств. За них отвечают: Станислав Снытко, Алексей Конаков, Кьяра Фумаи, Анна Глазова, Римма Герловина, Витя Вилисов, Михаил Бордуновский, Иван Неткачев, Милена Славицка, Варвара Недеогло, Руслан Комадей, Любовь Баркова, Катя Морозова. Предзаказами заведуют коллеги из книжного Interbok. Доставка по Европе и далее. Для заказа в Россию и Венецию напишите, пожалуйста, на ostroov.my@gmail.com «Остров» выйдет из-под венецианского пресса ориентировочно во второй половине сентября. «Остров» здесь.