В «линиях» вышел мой текст-посмертие о Леоне Богданове. Точнее, это реконструкция того, что писалось бы около Богданова сразу после его смерти. Душа как отходящее облако текста и наоборот. У текста долгая судьба. Он написан еще в 2023 году. Когда его нужно было сдавать, я угодил в рехаб и сквозь разводы капельниц удерживался в памяти только тем, что обещал сдать текст. Мой друг Сема привез мне книгу Богданова, передал, но читать я ее не мог, только листать, иногда очухиваясь. Прочистка в бессознанке длилась около трех суток. Тогда же я стал писать на телефон заметки текста (у алкоголиков телефоны не отбирали). Я писал какими-то пульсирующими урывками, искривляя письмо и ища ясность в собственной путанице. Пожалуй, я висел в действительности на длине этого текста, «У стола пепельного цвета»: Убийство приближено к равенству. Поэтому одна из 5 моих стен не колышется, чёрная, только в 13:45 выступает из неё серая нервная тень и отходит в себя. А запах горелого риса ширится и меркнет, пока руку не поднесешь. А я и встаю редко — по себе место длю. Вера позаботилась — и о здесь, и о годе. Тут только сосредоточиваешься и на изводе звёздной зыби окунаешь голову в стол. Бывшие чаинки обходят крылья носа, а то, что было пылью, присовокупляется к ним, шелестит. Чтобы всё держалось размереннее, без карты, без сводки, без необходимости. Дом без гвоздя, свой. Только из собственной предзамкнутости, уходящей в знак. Для этого больше не потребуется настройка: кофеин, Хлебников, атлас звёздного неба, радиоприемник, кодеин, моя смерть в прошлом году. Мельчайшие переносчики и так пришли в движение, чтобы приглядеться, как им будет вместе: чай и пепел. Дымные монахи, сжигая себя дотла умели кооперироваться в фигуру осмотра. Прокисший чай умеет сохнуть и констеллироваться с пылью «Азерчая». Скоро к ним не надо будет руку тянуть. Их стена круговая, укрывистая, расталкивающая ветер от звёзд, чтобы события не навалились скопом незримым, нетронутым. Но вот я со стола кладу спинку под язык и чувствую связность: пепел.