Главное, что рождало таланты в начале века, от философов до поэтов и художников, это уникальная среда. Зрители, читатели, слушатели. Один затравленный поэт или писатель, конечно, мог сквозь века разговаривать с будущими читателями. Но целое созвездие талантов рождается в среде, с которой они спорят, от которой ждут понимания и любви. Энциклопедии этой среды никто не создал. А ведь из неё складывалась прежняя Россия, у которой было очень много шансов. Бог дал ей всё: науку, искусство, великих биологов, генетиков, физиологов, математиков, физиков, поэтов и писателей. И всё это было «расхищено, предано, продано…». Так с дарами не поступают.
НатальяГромова
-
-
edited Сдала, наконец, книгу о Николае Стефановиче, хорошем поэте, который помогал сажать других поэтов. Делала эту книгу только ради памяти исчезнувших, очень похожих нас нас людей. Их имена забыты, текстов почти не осталось. После книги о Евгении Шварце, писать такую историю было настолько тяжело, что хотелось много раз ее бросить. Очень многие помогали. Потом скажу, кто. Эти процессы давно надо было как-то осмыслить. Ещё надо доделать "Историю гибели Добровского дома и "Странников ночи" Даниила Андреева по новым материалам. И параллельно мы с с Ольгой Кромер делаем большой сайт, куда войдет много неопубликованных документов и дневников, которые у меня накопились. Моя самая амбициозная цель - создание интерактивной карты культурного слоя "бывших" начала 20 века. Их связей, пересечений, скрещений. Своего рода карту звёздного неба, на которой будет нанесено множество пустых отверстий. Вырванные с корнем жизни. Эту разорванную ткань культурного слоя, который я лично могу восстановить, я бы очень хотела представить и показать как свидетельство того, как через эти пробоины утекло что-то важное, что могло бы нас спасти в 90-е годы. Хотя казалось бы.. счастье было так возможно... Но хотя бы осмыслить...
-
И все-таки странно, что в стране, где попраны все законы и право, где людей сажают за сказанное или написанное слово кто-то предполагал, что выборы могут быть не нарисованными. Что к ним вообще надо как-то относиться. Приходить-не приходить. Драма в том, что привычные социальные институты: выборы, суды, школа и армия в сознании большинства продолжают оставаться прежними. И хотя за последние годы все изменилось до неузнаваемости, сознание людей не впускает в себя эту новую, трагическую реальность. Оно живет по инерции. Да, это защитная реакция. Иначе как? Но мы уже отвечаем и будем отвечать за все - показывая российский паспорт, называя место своего рождения, пытаясь вывезти книги, сохранить семейные фотографии, поручая кому-то присматривать за могилами своих близких. Все отвечают с первого дня вторжения. Кому-то кажется, что это несправедливо. Но после развезшегося ада, глядя на каждодневные убийства, о какой справедливости можно говорить. Сохранить бы лучшее, что было, донести воспоминания о культурном слое той Атлантиды, которая тихо и незаметно уходит под воду. И, чтоб не заканчивать так грустно. Мы ехали позавчера на иерусалимском автобусе на тот самый вечер. В салон зашли шумные, израильские подростки. Но как оказалось не совсем израильские. Они говорили то на иврите, то на русском. Моя подруга сказала, что они, скорее всего, недавно приехали, так как говорят с сильным акцентом. А я услышав их речь, приправленную детским матом, сказала, что похоже - это московские дети. Я знаю этот говор. Детям было 12-13 лет. И вдруг один из них сказал: "Единая Россия"-получила 51 процент, а "Яблоко" сняли с выборов..." И мне стало очень больно за этих детей. Я поняла, что их родители были очень политизированы, и поэтому эти дети здесь. А моя подруга сказала, что жалко, что они не обсуждают грядущие израильские выборы. А я подумала, что эти дети и их родители, видимо, уезжали на год - на два. А вышло-то вот как. Как всегда.
-
Из дневника А.К. Гладкова 3 декабря 1937 г. Газеты битком набиты материалами о выборах. «Правда» сегодня печатает длинное стихотворение Джамбула «Нарком Ежов»[i]. Начинается оно так: «В сверкании молнии ты стал нам знаком, Ежов зоркоглазый и умный нарком. Великого Сталина пламенный зов услышал всем сердцем, всей кровью Ежов». И дальше: «Великого Сталина преданный друг, Ежов разорвал змей предательский круг…» и т.д[ii]. Мне очень интересно с какими лицами читали этот низкопробный лубок сами герои С[талин] и Е[жов]. У Ежова на фото странное выражение глаз. Не удивлюсь, если он окажется психопатом. Все это так гадко и мизерно, что глазам своим не веришь, когда читаешь. <…> [i] См.: Джамбул. Нарком Ежов // Правда. 1937. 3 декабря. № 332. С. 2. [ii] В первоисточнике: «В сверкании молний ты стал нам знаком, / Ежов зоркоглазый и умный нарком… / Великого Сталина пламенный зов / Услышал всем сердцем, всей кровью Ежов… / Бухаринцы, хитрые змеи болот, / Националистов озлобленный сброд. / Они ликовали, неся нам оковы, / Но звери попались в капканы Ежова. / Великого Сталина преданный друг, / Ежов разорвал их предательский круг. / Раскрыта змеиная вражья порода / Глазами Ежова – глазами народа». (См.: Там же.)
-
edited https://www.youtube.com/watch?v=94cnnUpzwZA&list=RD94cnnUpzwZA&start_radio=1 Эта песня была для нее и про нее! Поэтому она так ее и спела. Надеюсь, теперь они вместе.
-
Анна Ахматова. Из набросков Даль рухнула, и пошатнулось время, Бес скорости стал пяткою на темя Великих гор и повернул поток, Отравленным в земле лежало семя, Отравленный бежал по веткам сок. Людское мощно вымирало племя, Но знали все, что очень близок срок. 1960 г.
-
edited В материалах так называемых спецсообщений НКВД, видно, насколько широко прямые разговоры о судьбе страны захватили советскую интеллектуальную элиту. Понятно, что по-настоящему “советских” людей в писательских слоях уже нельзя было сыскать . Поэтому удар по интеллигенции после войны был закономерен . Сталин жестоко мстил им всем за разговоры, размышления, надежды, за то, что вообразили себя свободными . Вот только некоторые из оперативных данных. Отобраны агентурные отчеты на тех, кто привык всегда поддерживать всё, идущее сверху . "И. Уткин — поэт, бывший троцкист: “Будь это в 1927 году, я был бы очень рад такому положению, какое создалось на фронте сейчас (Уткин имеет в виду невозможность достижения победы силами одной Красной армии).<...> Нашему государству я предпочитаю Швейцарию. Там хотя бы нет смертной казни, там людям не отрубают голову. Там не вывозят арестантов по сорок эшелонов в отдаленные места, на верную гибель... У нас такой же страшный режим, как и в Германии... Все и вся задавлено... Мы должны победить немецкий фашизм, а по том победить самих себя...” A. Новиков-Прибой — писатель, бывший эсер: “Крестьянину нужно дать послабление в экономике, в развороте его инициативы по части личного хозяйства. Все равно это произойдет в результате войны... Не может одна Россия бесконечно долго стоять в стороне от капиталистических стран, и она придет рано или поздно на этот путь...” К. Чуковский — писатель: “Скоро нужно ждать еще каких-ни будь решений в угоду нашим хозяевам (союзникам), наша судьба в их руках. Я рад, что начинается новая, разумная эпоха. Она нас научит культуре...” С. Бонди — профессор-пушкиновед: “Жалею вновь и вновь о происходящих у нас антидемократических сдвигах, наблюдающихся день ото дня. Возьмите растущий национальный шовинизм. Чем он вызывается? Прежде всего настроениями в армии — антисемитскими, антинемецкими, анти по отношению ко всем нацменьшинствам, о которых сочиняются легенды, что они недостаточно доблестны, и правительство наше всецело идет навстречу”. B. Шкловский —писатель, бывший эсер: “Мне бы хотелось сейчас собрать яркое, твердое писательское ядро, как в свое время было вокруг Маяковского, и действительно, по-настоящему осветить и показать войну... В конце концов мне все надоело, я чувствую, что мне лично ни кто не верит, у меня нет охоты работать, я устал, и пусть себе все идет так, как идет. Все равно, у нас никто не в силах ничего изменить, если нет указки свыше”. К. Федин — писатель: “Все русское для меня давно по гибло с при ходом большевиков; теперь должна наступить новая эпоха, когда народ больше не будет голодать, не будет все с себя снимать, чтобы благоденствовала какая-то кучка людей (большевиков). <...> Я очень боюсь, что после войны все наша литература, которая была до сих пор, будет просто зачеркнута. Нас отучили мыслить. Если посмотреть, что на писано за эти два года, то это сплошные восклицательные знаки”. Н. Погодин — драматург: “...Страшные жизненные уроки, полученные страной и чуть не завершившиеся буквально случайной сдачей Москвы, которую немцы не взяли 15-16 октября 1941 года, просто не поверив в полное отсутствие у нас какой-либо организованности, должны говорить прежде все го об одном: так дальше не может быть, так больше нельзя жить, так мы не выживем”. Ф. Гладков — писатель: “Подумайте, 25 лет советская власть, а даже до войны люди ходили в лохмотьях, голодали... В та ких городах, как Пенза, Ярославль, в 1940 году люди пух ли от голода, нельзя было пообедать и достать себе хоть хлеба. Это наводит на очень серьезные мысли: для чего было делать революцию, если через 25 лет люди голодали до войны так же, как голодают теперь..”. По разработкам выходило, что сажать надо было всех . Любой человек мог оказаться по другую сторону от власти.
-
edited Вычитываю верстку уже третьего издания "Ноева Ковчега писателей". Истории эвакуации. Не могу не поделиться тем, как воспринимали в 1942 году ту войну и ту жизнь - писатели изнутри. Вс. Иванов горько признавался себе в дневнике от 22 июня 1942 года: "Много лет уже мы только хлопали в ладоши, когда нам какой-нибудь Фадеев устно преподносил передовую “Правды”. Это было все знание мира, причем если мы пытались высказать это в литературе, то нам говорили, что мы плохо знаем жизнь. К сожалению, мы слишком хорошо знаем ее — и поэтому не в состоянии были ни мыслить, ни говорить. Сейчас, оглушенные резким ударом молота войны по голове, мы пытаемся мыслить, — и едва мы хотим высказать эти мысли, нас называют “пессимистами”, подразумевая под этим контрреволюционеров и паникеров. Мы отучились спорить, убеждать. Мы или молчим, или рычим друг на друга, или сажаем друг друга в тюрьму, одно пребывание в которой уже является правом ". Начинается время больших разговоров; только общаясь друг с другом, можно было почувствовать, понять, кто думает так же, а кто по-другому, а кому вообще все безразлично . Разговоры, как и прежде, в России были для интеллигенции основным способом понимания самих себя . Мура, внимательно наблюдавшего за писателями, их суждения смешили и раздражали. Интеллигенция советская удивительна своей неустойчивостью, — замечает Мур в своем дневнике, — способностью к панике, животному страху перед действительностью. Огромное большинство вешает носы при ухудшении военного положения. Все они вскормлены советской властью, все они получают от нее деньги — без нее они почти наверняка ни когда бы не жили так, как живут сейчас. И вот они боятся, как бы ранения ей нанесенные, не коснулись бы их. Все боятся за себя. В случае поражения, что будет в Узбекистане? Все говорят, что “начнется резня”. Резать будут узбеки, резать будут русских и евреев. К сожалению, разговоры о еврейских погромах звучали постоянно . Обыватели упорно обвиняли евреев в том, что война произошла из-за них . Вс . Иванов в своих дневниках приводит такой разговор: "Маникюрша, еврейка, у которой двое детей, сказала в воскресенье Тамаре: — Евреев всех надо перерезать. И меня. И моих детей. Если бы не евреи, войны бы не было. Чисто еврейское самопожертвование. Бедная. Она уже по верила, что война из-за евреев! "
-
Я тут решила посмотреть две первые серии «Повести о двух городах» в новой экранизации. Во-первых, я люблю Диккенса, во-вторых, мне казалось — хотя, возможно, всё уже изменилось, что английские экранизации самые лучшие. Меня не смущает цвет кожи актёров, играющих главные роли. Меня печалит и вызывает отторжение перекройка текста. Не подгонка под формат, не его усушка, а искажение смысла, заложенного автором. Действие этой повести разворачивается в двух городах — Лондоне и Париже — во время Французской революции. Диккенс говорил в ней о двух важных вещах. Первая, о том, что революция, какие бы благородные цели она ни ставила, неизбежно обернётся несправедливостью и уничтожением её создателей. Это выстраданная мысль многих гуманистов XIX века, ужаснувшихся потокам крови, пролитой во время разных революций. И вторая мысль, особенно дорогая автору, об этом он даже написал в предисловии, о самопожертвовании во имя любви. Она воплощена в финале повести, где один герой кладёт свою голову под гильотину, чтобы спасти другого. Новая экранизация, в которой играют хорошие актёры, это мрачная история с байроническими героями, сильными страстями и свободной женщиной, исповедующей феминистические идеалы. История, не имеющая отношения к тексту Диккенса. Более того, и революция здесь показана в современном ключе - очень позитивно. Когда-то я прочитала огромный том Акройда о Диккенсе и с удивлением обнаружила в этой совершенно неидеологической книге рассыпанные то тут, то там марксистские идеи — почти дословное повторение рассуждений о том, что Диккенс только и делал, что разоблачал капиталистический строй. Теперь я понимаю, как вся классика оказалась тонким слоем замазана новыми левыми и коммунистическими идеями — теми самыми, от которых я уходила всю жизнь. Каждый раз я удивляюсь тому, зачем современным авторам нужно освежевать, словно тушку, известный текст и вставлять в него современное содержание. Почему не написать своё? Эта книга закономерно появляется в романе «Доктор Живаго». В Варыкине Юрий Живаго, пережив ужасы революции и партизанской войны, читает её словно итог всех перенесённых страданий. Когда-то я писала об этом: «В начале “Повести о двух городах” проглядывают будущие романы о русской революции. “Это было самое прекрасное время, это было самое злосчастное время, — век мудрости, век безумия, дни веры, дни безверия, пора света, пора тьмы, весна надежд, стужа отчаяния, у нас было всё впереди, у нас впереди ничего не было, мы то витали в небесах, то вдруг обрушивались в преисподнюю, — словом, время это было очень похоже на нынешнее, и самые горластые его представители уже и тогда требовали, чтобы о нём — будь то в хорошем или в дурном смысле — говорили не иначе, как в превосходной степени”. Здесь слышны первые строки “Белой гвардии” и видятся сгустившиеся тени над судьбами героев “Доктора Живаго”. Тема будущих катастроф, как в увертюре к симфонии, появляется задолго до начала революционных катаклизмов. Вот дерево, которое растёт и ещё не знает, что будет срублено для гильотины. Вот едут телеги, на которых через десятилетие повезут жертв террора. Вот женщина, которая в своё вязание вплетает имена будущих жертв. Каждая петля означает их гибель. Как буднично и просто раскрываются в этой повести метафоры и образы. Богини Парки, ткущие людскую судьбу, оборачиваются множеством французских женщин-вязальщиц, сидящих у основания гильотины. И главную из них зовут — “Месть”. Когда-то Пастернак в “Докторе Живаго” именно об этом говорил устами своего героя… Именно из повседневности здесь вырастет трагедия Рока. Она — про смерч революции, про то, что, оказавшись в петле вязальщиц, спастись невозможно. Единственный шанс, что каждый из героев Старается положить свою жизнь за другого». Вообще странно и страшно наблюдать, как мир из объёмного и глубокого становится плоским и линейным.
-
Из дневника Лидии Чуковской. 31. 12.43 Жизнь занята тем, чтобы мешать нам воплотиться. А мы должны – во что бы то ни стало. «Все мы живем для будущего», как написала когда-то в одном письме А. А. Вот почему такое преступление – убийство ребенка и убийство поэта. Ребенок еще не успел себя запечатлеть навсегда, завоевать свое бессмертие, а поэт – создатель звезд, создатель вселенной, «машина, делающая машины» – зиждитель, строитель, бог… Мы не можем не оплакивать его, но надо уметь радоваться незыблемости, неистребимости звезд. А ненавидеть в жизни нужно всё, что мешает нашему воплощению.
-
Меня часто упрекают в том, что отсылки к прежнему историческому опыту вредны и не нужны: тогда было одно, теперь - совсем другое. Но я продолжаю думать, что понимание прошлого определяет нашу сегодняшнюю жизнь едва ли не на девяносто процентов. Вся мировая культура прочно стоит на этом опыте, держится им и продолжает говорить с нами о нём. Великая античная трагедия рока строится на том, что близкие или далёкие предки совершили нечто ужасное, а герой вынужден расплачиваться за преступления деда, отца, матери. И так - по кругу. Разве это не про нас? И Шекспир с его галереей призраков - от тени отца Гамлета до тени Банко - непрерывно напоминает: пока не развязаны узлы прошлого, пока не вышли на свет прежние преступления, настоящее будет снова и снова воспроизводить их. Раскольников так и будет убивать старуху обухом топора, острие которого направлено на него самого. Топор так и будет летать над Россией. Двери тюрем будут снова закрываться за новыми Шаламовыми. А мы будем гадать, как гадали люди в 1920–1950-е годы: когда же наконец чёрт возьмёт его?
-
Интересно, что совесть, чувство собственного достоинства и стремление к свободе вовсе не являются теми природными качествами, которые помогали человеку выжить, сохраниться в тяжелых исторических условиях. Они только мешали, как самому человеку, так и его роду. Напротив, раболепие умение повиноваться, покорность и послушание двигали и продолжают двигать человека по служебной лестнице, давали ему всевозможные блага. А главное позволяли выжить в самых трудных исторических обстоятельствах. Но почему-то все равно, честь и благородство, достоинство и независимость - столь лишние в естественном отборе и физическом выживании человеческого рода, оказываются в итоге (не для всех, конечно) - самыми необходимыми.
-
Писала три года назад. Размышления об особом пути. Представление об особом пути России случившееся еще в русском православии, посчитавшим после падения Византии себя Третьим Римом, затем перешедшее в идею Российской империи с народом-богоносцем (см.Достоевский), и затем через большевизм в Сталинский СССР. Особое государство отгороженное от всех стеной с колючей проволокой (с культом пограничника, оберегающего эту особость) с переплавленным (в лагерях, лишениях, в холоде и голоде) особом народе с некой великой миссией - это государство стукнулось оземь и обратилось в новый-старый путинизм. Разговор о нынешнем российском имперстве вообще невозможно вести, минуя его советское воплощение. В трагической слитности всех в общей катастрофической истории. Как видно, советский народ действительно сложился в некую общность. Таким каким его задумал Сталин - он окончательно оформился после войны. Голод, безбытность и предельный страх сделали людей с одной стороны, поразительно пластичными и податливыми, а с другой, поддерживала их в убеждении, что кроме своей особости им ничего не надо. Они здесь, на земле существуют, чтобы учить других КАК ИМ ЖИТЬ. Потому что сами не живут, а пережидают срок между рождением и смертью. Тем, кто пытался уцепиться за быт, культуру, жизнь – создавал оттепельный мир, брежневское мелкобуржуазное фарцевание, пытался в ельцинское время создать что-то новое; построить, открыть, внедрить – все они в конечном счете, оказались или окажутся врагами тому особому человеку, которому кроме его особости ничего на свете не надо. И пусть нас не смущают - дворцы и богатство – они отдадут все за упоительное ощущение, что они не такие как все другие люди. Сталин спал на своей походной койке, ничего не имел, но владел всеми. Они себя мыслят в тех же категориях. Оказывается, можно быть счастливыми от мысли, что тебя все ненавидят. Путинизм довел все эти пятисотлетние искусительные фантазии об особом пути до своего полнейшего развития. Если до этого за пределами России жили люди с песьими головами, то теперь там живут нацисты-бандеровцы, которые устроили Холокост и которым в этом помогали англо-саксы. То есть, для дальнейшего объединения народа в нищете, страхе и совместном убийстве, можно придумывать любой бред и он вполне работает.
-
Сегодня день рождения у Льва Николаевича. Последние годы все время рядом. Маленькие фрагменты. Толстой в 1905 году написал статью "Стыдно!". Это он к власти взывал. Теперь же здесь взвывать, не к кому, разве только к друг другу. Потому что наступила эпоха глобального Бесстыдства. А тем временем стыд - это главное чувство, с которым ложишься и встаешь. Лев Николаевич Толстой в Севастополе и на Кавказе получил сильнейшую прививку от войны. И клясться его именем по меньшей мере странно. . "Люди, которые... признают войну не только неизбежной, но и полезной и потому желательной, — эти люди страшны, ужасны своей нравственной извращенностью". Из дневника Толстого "...если целая сложная жизнь многих людей проходит бессознательно, то эта жизнь как бы не была. Так что жизнь — жизнь только тогда, когда она освещена сознанием."
-
Совсем еще недавно, в сентябре 2021 года ехали с Киевского вокзала в Малоярославец открывать табличку "Последнего адреса" - отцу Михаилу Шику, катакомбному священнику, расстрелянному на Бутовском полигоне. Но речь пойдет о другом. Я до этого уже несколько лет как не была на этом вокзале и поняла, что он перестал быть Киевским. Не было больше международных касс, поезда ходили только до Брянска. Мы сели в поезд - там пели, торговали носками и мороженым. все было как всегда. И вот, когда мы въехали в Калужскую область, уже довольно далеко от Москвы, я увидела за окнами слева и справа бесчисленные платформы с военной техникой, не закрытой; она медленно шла вдоль нашей электрички по обе стороны в направлении Украины, поражая, какой-то наглой открытостью своих бронемашин, танков и прочего военного железа. Я дернулась, чтобы снять, но меня остановили. Что было удивительно, что народ (не очень многочисленный) в окна не смотрел, не удивлялся и продолжал спать, говорить и жить той же жизнью, какой живет человек в электричке, медленно проезжающей от станции к станции. Это была одновременно, какая-то ужасная метафора настоящего, но и тоскливо-сосущее предчувствие будущего. Эти чистенькие, новенькие военные железки катились по нашей настоящей и будущей жизни. Когда мы вышли в маленький старый городок с раздолбанными улицами, и старыми, советской постройки домами, в глаза бросились вывески, которых было как-то слишком много для этого городка.: "Ритуальные услуги" - они висели почти на каждом доме.
-
edited "Рассыпалось поколенье..." Александр Ромм - поэт, переводчик, старший брат режиссера Михаила Ромма Служил на Черноморском флоте, участвовал в боевых действиях, работал во фронтовой и местной городской прессе, был награжден орденом Красного Знамени (1942). Застрелился 2 октября 1943 года в Сочи из табельного оружия. Причины самоубийства до сих пор неизвестны. Я стою в лесу и расту сосной, И ветер лесной играет со мной. Я шишки роняю наземь свои, И глухо в хвою ложатся они, Пока смерть далека, пока лень ей. Я семенем тонким в шишке лежал, Я всех соседей по имени знал, Мы жили в своём колене. Та шишка сгнила сто лет назад, Кругом соседи мои стоят, И кто мне чужой? И кто мне брат? Рассыпалось поколенье. Но звон мой в небе гудит сосной, И шишек много лежит подо мной, Под чёрной хвоей имя поёт, Над семенем новая шишка гниёт, Чёрная шишка, прелая мать, Больно и любо ей умирать. Новое семя, певучий плод, В старых сучьях ветер поёт – Ветер поёт, ветер звенит, Стволами гудит, в ветвях шелестит, В красных соснах песни и звон, Звон родин, звон похорон, Со всех сторон Песенное исступленье! 5 декабря 1928
-
Чарльз Диккенс в своей "Истории Англии для юных" так рассказывал о скрепоносном Генрихе Восьмом. "Нашлись писатели из числа протестантов, превозносившие Генриха Восьмого за то, что при нем совершилась Реформация. Но важнейшие заслуги в этом деле принадлежат не ему, а совсем другим людям, преступлениям же этого чудовища нет никаких оправданий, и тут уж никуда не денешься. И то, что был он кровопийцей и злодеем, настоящим извергом рода человеческого, и запятнал историю Англии кровью и грязью — чистая правда". И еще один прекрасный кусочек, где и про нас немножко. "А народ все терпел да терпел. Вероятно, дух нации был сломлен в то время. Жены и друзья «доброго» короля, приговоренные к смертной казни, поднимаясь на эшафот, превозносили его как справедливого мудрого правителя, подобно рабам восточных султанов и пашей или свирепых деспотов Древней Руси, где был в чести обычай окатывать осужденных попеременно то кипятком, то ледяной водой, пока они не испустят дух. Парламент, послушный королю, был немногим лучше: наряду с другими опасными полномочиями, он имел право послать на казнь любого, кого сочтет изменником".
-
Зинаида Гиппиус удивительно современна. Зинаида Гиппиус. Дневники. 1919 "Яркий день. Годовщина (пять лет!) войны. С тех пор почти не живу. О, как я ненавидела ее всегда, этот европейский позор, эту бессмысленную петлю, которую человечество накинуло на себя! Я уже не говорю о России. Я не говорю и о побежденных. Но с первого мгновения я знала, что эта война грозит неисчислимыми бедствиями всей Европе, и победителям и побежденным. Помню, как я упрямо, до тупости, восставала на войну, шла против если не всех, -- то многих, иногда против самых близких людей (не против Д. С. (Мережковский.), он был со мной). Общественно -- мы звука не могли издать не военного, благодаря царской цензуре. На мой доклад в Религиозно-Философском О-ве, самый осторожный, нападали в течение двух заседаний. Я до сих пор утверждаю, что здравый смысл был на моей стороне. А после мне приходилось выслушивать такие вопросы: "вот, вы всегда были против войны, значит, вы за большевиков?" За большевиков! Как будто мы их не знали, как будто мы не знали до всякой революции, что большевики — это перманентная война, безысходная война? Большевистская власть в России -- порождение, детище войны. И пока она будет -- будет война. Гражданская? Как бы не так! Просто себе война, только двойная еще, и внешняя, и внутренняя. И последняя в самой омерзительной форме террора, т.е. убийства вооруженными -- безоружных и беззащитных".
-
edited Всё, что мы знаем об этой системе, это то, что она непрерывно работает челюстями. Арест Лидии Мониавы - невероятный, страшный факт, но, увы, закономерный. На всех нормальных людей в России продолжает наступать бесчувственное Ничто. Оно идёт по стране железным шагом и пожирает людей направо и налево. А тем, кто находится внутри него, за это дают звёздочки, доплаты, премии. Поэтому Ничто и не останавливается. Одна пожилая женщина, работавшая в прокуратуре в 1956 году и занимавшаяся реабилитацией, говорила мне, что эту систему остановила не смерть Сталина и даже не расстрел Берии, а смена всей верхушки. Тогда она поперхнулась, замерла и встала, ожидая новой настройки. Страшно за всех приличных людей.
-
Старый большевик Бонч-Бруевич, друг Ленина, сосланный в директора Литературного музея, оказался в Ленинграде во время массовой высылки дворян после убийства Кирова. На дворе стоял апрель 1935 года и он отправил нервическое письмо Наркому просвещения Бубнову. Нет не о судьбе, высылаемых (это же был на его взгляд гнусный поклеп), а о потере, действительно ценных архивов. «...совершенно точно удостоверился, что во время передвижения населения в Ленинграде действительно был ряд случаев сожжения в высшей степени ценных архивов оглупевшими или антисоветски сагитированными людьми. Мною совершенно установлен факт, что какие-то явно вредительские элементы, пользуясь некоторой суматохой, бывшей в это время в Ленинграде распространяли самые чудовищные и отвратительные слухи, что если у кого найдутся какие-либо документы, доказывающие дворянское происхождение данного лица или хотя бы отдаленную связь со старорежимным бюрократическим миром, то такой человек будет обязательно выслан. Эта наглая ложь, распускаемая повсюду неизвестными антисоветскими агитаторами, возымела свое действие на политически безграмотных и трусливых людей, они подались панике и жгли документы. Так, мне известно, что были сожжены 36 писем боярина Кикина, казненного еще при Петре I. В одном доме был сварен суп на документах Пугачева из Оренбургского края. Обезумевший старик, более 80-ти лет, сжег более ста писем Петра I и целую корзину документов XVIII века. Вдова (или родственница) известного нотного издателя Юргенсона, плача и почти рыдая, заявила мне, что она имела глупость, поддавшись панике, сжечь более 500 писем, среди которых было 78 больших писем П.И. Чайковского".»[1] Шумихин С. Судьба архива Ф.Ф. Раскольникова // Наше наследие, 1988. № 4. С. 83.
- Older posts