Все-все известно уже о Сергее Эфроне, обольстившемся злом, и служившем ему от ужасной тоски по родине. Сын эсеров, выросший в эмиграции в том же Париже, под такие же разговоры о потерянной родине, которую надо спасать. Он оказался, как потом понял, не на той стороне. Себя он так и не смог создать - ни актером, ни журналистом, ни писателем - так и не стал рядом с такой женщиной-Иовом, и бросился с головой в водоворот истории. Ему показалось, что он будет воином. Но стал организатором "Союза возвращения на родину",агентом, организатором покушений. Но была у них - с его 18 и ее 19 лет - верность словам и клятвам, которые они тогда сказали друг другу в Коктебеле. Именно из-за верности этим Словам, которые были выше их жизни и обстоятельств - Цветаева последовала за ним как собака. Это ее выражение. Но не забудем, что для нее Слово было выше всего. В 1939 году Марина Цветаева каждый день ходила на Лубянку с передачами мужу и дочери. А тем временем, Сергей Эфрон после пыток попал в психиатрическую больницу в Бутырках. Медицинская справка, составленная 20 ноября 1939 года из его дела: "...В настоящее время обнаруживаются слуховые галлюцинации: ему кажется, что в коридоре говорят о нем, что его должны взять, что его жена умерла, что он слышал название стихотворения, известного только ему и его жене, и т. д. Тревожен, мысли о самоубийстве, подавлен, ощущает чувство невероятного страха и ожидания чего-то ужасного. По своему состоянию (острое реактивное душевное расстройство) нуждается в лечении в психиатрическом отделении больницы Бутырской тюрьмы с последующим проведением через психиатрическую комиссию". Комиссия ничего не дала и допросы вобновились с новой силой. Эфрону устраивают очные ставки – 8 декабря с П.Н. Толстым (племянником писателя А.Н. Толстого), а 30 декабря – с Н.А. Клепининым и Э.Э. Литауэр. Все они, уже сломленные следствием, оговаривали себя и свидетельствовали о причастности Эфрона к троцкистским кругам в СССР и шпионаже в пользу иностранных разведок. Более того, явно по указке следователей, они обращались к Эфрону, например, с такими словами: «..У тебя единственный выход – это признаться во всем. Рано или поздно, всё равно ты признаешься и будешь говорить». Удивительно, но Сергей Эфрон будет твердить на следствии, что он работал только на СССР. Ничего не подпишет. Отвергнет показания против себя. Вынесет все пытки. Никого не оговорит. Всех его однодельцев-эмигрантов, работавших на Советскую Россию, расстреляют в 1940 и середине 1941 го, а он - его не могли приговорить вместе со всеми из-за его отказа подписывать на себя показания - он переживет Цветаеву и будет расстрелян только 16 октября 1941года. Когда Лубянка будет избавляться от всех, опасаясь прихода немцев. А их сын будет блуждать по бегущей Москве, не зная, что ему делать дальше.
НатальяГромова
-
edited -
А это самая-самая последняя фотография МЦ. Ее копию я нашла у одного архивиста и показала на выставке к ее 125-летию. В этих выжженных изнутри глазах - уже есть знание о том, что будет.
-
«Вчера ночью Федин сказал мне, будто с собой покончила Марина. Я не хочу верить этому. Она где-то поблизости от вас, в Чистополе или Елабуге. Узнай, пожалуйста, и напиши мне (телеграммы идут дольше писем). Если это правда, то какой же это ужас! Позаботься тогда о её мальчике, узнай, где он и что с ним. Какая вина на мне, если это так! Вот и говори после этого о “посторонних” заботах! Это никогда не простится мне. Последний год я перестал интересоваться ей… Ах, зачем я от этого отступил!». Но спасти Георгия Эфрона Цветаевой своей смертью не удалось. Он погиб в бою 7 июля 1944 года, в Белоруссии, в районе Витебска.
-
Вспомним, как оно было 31 августа. И как раз от раза убивают поэтов. 31 августа. Последнее путешествие Марины Цветаевой. Теперь, когда многие на собственном опыте понимают, что значит жить под бомбёжками, становится понятнее отчаянное желание Марины Цветаевой уберечь единственного сына от обстрелов и от участия в дежурствах на крышах домов, где подростки с четырнадцати лет должны были сбрасывать зажигательные бомбы. Она смертельно боялась за Мура, выхлопотала в Союзе писателей место на пароходе и вместе с сыном оказалась в «детской эвакуации» — очень неудачно организованной. Я разговаривала с людьми, которые видели её тогда, плыли вместе с ней. Это была врач Берта Горелик, ехавшая в Берсут разыскивать в детском лагере своего сына. После начала бомбёжек Москвы 22 июля 1941 года детей из учреждений срочно вывозили. Берта Горелик вспоминала: «12 дней мы не ехали, а стояли. Как бомбят, мы останавливались. Дамы поважнее сидели в каютах, а мы на палубе. Цветаева была с сыном. Я её увидела, кажется, дня через два. Подошла к ней жена Вилли Бределя — антифашиста, она мне её представила. Говорили друг с другом по-немецки. Она представила мне Цветаеву. Та была бледная, серого цвета, волосы бесцветные с проседью уже. Она была с такой тоской в глазах…». Другие вспоминали, что Цветаева боялась показывать паспорт: казалось, что там зашифрована информация о её прошлом. И странным образом она была права: номера действительно содержали отсылки к биографическим обстоятельствам, в том числе к её эмигрантской биографии. Они добрались до Чистополя. К середине августа жить там было уже негде — всё занято, и всё же, когда осенью в город хлынет новая волна беженцев, места чудесным образом находились. На пристани встречал писателей Сергей Обрадович. Было объявлено: на берег выходят только члены Союза писателей и их родственники. Большинство представились «родственниками». Цветаева же не умела и не могла лгать. Когда её спросили, почему она не сказала, что состоит в Литфонде и не вышла в Чистополе, она ответила просто: объявили, что могут выйти только члены Союза писателей. Во время её поездки из Елабуги в Чистополь многие запомнили, что она повторяла как заклинание: «Если меня не будет, они о Муре позаботятся. Должны позаботиться, не могут не позаботиться. Мур без меня будет пристроен». Это звучало как навязчивая идея. Она жила этой мыслью, словно внутренне готовясь к последнему шагу. Возвращение в Елабугу было мучительным. Снова ссоры с сыном, поиски выхода. Мур хотел в Чистополь, учиться вместе с детьми писателей. И всё это происходило в последние дни августа. Цветаева освобождала ему дорогу. В предсмертной записке она была уверена: сын уедет в Чистополь и устроится лучше без неё. Верила, что государство возьмёт на себя заботу о сироте — трагическое доверие к советской идеологии. Вероятно, эта возможность обсуждалась между ними в последние дни. В своём дневнике Мур записал, что мать просила «освободить её», говорила о самоубийстве. Особого внимания заслуживает её прощальное письмо писателям — оно до конца не осмыслено: <ПИСАТЕЛЯМ> Дорогие товарищи! Не оставьте Мура. Умоляю того из вас, кто может отвезти его в Чистополь к Н. Н. Асееву. Пароходы – страшные, умоляю не отправлять его одного. Помогите ему и с багажом – сложить и довезти в Чистополь. Надеюсь на распродажу моих вещей. Я хочу, чтобы Мур жил. Я хочу, чтобы Мур жил и учился. Со мною он пропадёт. Адр<ес> Асеева на конверте. Не похороните живой! Хорошенько проверьте. Она повторяет свою главную мысль и здесь: «Со мною он пропадёт». Уже после трагедии, находясь в Москве, Пастернак писал жене 10 сентября в Чистополь:
-
Посмотрите, какая хорошая книжка вышла! Горжусь, что немного помогала Александре всякими советами. Тут не только молодые Алексей Арбузов, Зиновий Гердт, Исай Кузнецов (во многом из его архива с сложилась книга), но и Александр Гладков, Александр Галич, Михаил Львовский, Всеволод Багрицкий, Леонид Агранович, Давид Самойлов, Лунгины и другие. Студия, выросшая из обломков мейерхольдовского театра. Неслучайно, этой студии помогал встать на ноги Александр Гладков. Такие книги - продолжение сшивания обрывков прошлого культурного слоя. Работа, которая жизненно необходима.
-
https://www.youtube.com/watch?v=xNF4gYMjYIE&t=2840s Говорили с Дмитрием Брикманом, пытаясь вызвать дух Шварца детскими вопросами.
-
Шаг истории в 30-40 лет. Я тут поняла одну странную вещь, когда еще в мае в Варшаве ходила по еврейскому гетто, а потом читала воспоминания узников Освенцима. Один из узников пишет как и в Израиле, и в Европе какое-то время не хотели слушать его рассказы об ужасах лагерей. И наши люди, вернувшиеся в 1956 году из лагерей, конечно же, не имели никаких сил рассказывать (хотя, конечно же рассказывали) , но и вспоминать о прошлом (в большинстве своем) им было физически тяжело. Все хотели прожить чудом отпущенную им часть жизни. Поэтому до 70-х годов у того истерзанного войнами и лагерями поколения шло вытеснение прошлого. Шаг истории - 30-40 лет. Только тогда люди, наконец, начинают оборачиваться назад. Хотя многое уже утеряно и утрачено. Это чувство меня посещало, когда я касалась разных фактов советской жизни, советской литературной истории. Там вообще не было никакой рефлексии, никакой памяти. Я чувствую как память второй половины двадцатого века прибивается волною к нам только сейчас. От этого возникает абсолютно новое чувство ответственности перед прошлым
-
Это стихи забытого кировского поэта Игоря Франчески, которого пытали на следствии по делу другого поэта - Ольги Берггольц. Причинить вам боль может каждый твердый предмет. Причинить вам боль может каждый мягкий предмет. Даже стул, у которого спинка есть. Даже стол, у которого спинки нет. Карандаш, калоша, вода, стакан, Папироса, если тверда рука. Если злобный зверь в человеке сидит, Если дьявол принял человеческий вид. Словом можно ласкать, молить. Слово можно для пытки употребить. Слово в ухо можно вбивать, как клин, Если этих много, а ты один! Все предметы по-своему хороши, Но длинней всякой боли — боль души.
-
Возросли репрессии. Волна за волной арестовывались и получали 25-летние сроки заключения или расстрел одна категория граждан за другой. В тюрьмах и трудлагерях толпились в общем столпотворении фашисты и коммунисты, троцкисты и белоэмигранты, интеллигенты и колхозники, генералы и дезертиры, рабочие и священники, безбожники и сектанты, православные и евреи, хулиганы и монахи, бандиты и непротивленцы, проститутки и учёные, воры и философы, толстовцы и педерасты, секретари обкомов и бендеровцы, инженеры и партизаны. Расплатились за свои проступки, действительные или мнимые, все, остававшиеся на территории, в своё время оккупированной немцами, и все, принимавшие прямое или косвенное участие в украинском и прибалтийском движении за независимость, – все, заподозренные в сочувствии контрпартизанам или в неумеренных симпатиях к государству Израиль. Те, кто побывал в немецком плену и, поддавшись тоске по родине и близким, рискнул вернуться домой, и те, кто находился в частях Советской Армии, оккупировавших Центральную Европу, а возвратившись в Россию, поделился некоторыми наблюдениями и выводами. Те, кто рассказал какой-нибудь анекдот, и те, кто писал на имя вождя послания в детской надежде раскрыть ему глаза на совершающиеся беззакония. Отправились в Воркуту, Караганду, на Колыму или в Потьму все те, кто имел когда-нибудь несчастие побеседовать с иностранцем; кто выразил сомнение в целесообразности какого бы то ни было государственного мероприятия, партийной установки, правительственного указа. Люди, когда-либо в раздражении пожелавшие при ком-нибудь из близких, чтобы отец народов поскорее покинул этот свет, привлекались по обвинению в замысле террористического акта против вождя; привлекались и те, в чьём присутствии было высказано роковое пожелание, и их родственники, и их знакомые, и знакомые знакомых. Пытками добивались признания в том, чего никогда не было. Несколько тысяч работников ленинградской партийной организации поплатились кто смертью, кто многолетним тюремным заключением за выдуманную, никогда не имевшую места в действительности попытку отделить Ленинградскую область от советской метрополии. Ни абсурдность обвинений, ни смехотворность улик никого не смущали. Дело громоздилось на дело, фабрикация на фабрикацию. В любом уголке страны трудно было встретить семью, не потерявшую в лагерях и тюрьмах кого-нибудь из своих членов; многие семьи выкорчёвывались целиком. Все процессуальные нормы, всякая законность отбрасывалась, как только человек оказывался подследственным по знаменитой 58-й статье Уголовного кодекса, то есть политическим преступником. Вернулись к средневековым способам выколачивания признаний; опыт инквизиции припомнили и использовали, обогатив его приёмами новыми, соответствовавшими другому уровню технического развития. Широчайшая сеть штатных и нештатных осведомителей опутывала общество – от членов Политбюро до туркменских чабанов и украинских доярок. Можно ли не вспомнить повсеместную сеть шпионов и доносчиков, насаждённых Угрюм-Бурчеевым в каждом доме славного города Непреклонска, и того, что Щедрин определил как всеобщий панический страх? Страх, плотный, удушающий, застящий солнечный свет, отнимающий у жизни всякую радость и смысл, простёрся над обществом и пропитают собою каждую мысль, каждое чувство, каждое слово человека. Он усугублялся ещё и тем, что из лагерей, вопреки всему, просачивались смутные и тем более жуткие слухи о режиме, царствовавшем там, о вымирании целых лагерей от голода, о невыполнимых производственных нормах для заключённых, о садизме начальников и надзора, об умерщвлении провинившихся в чём-нибудь неслыханными способами, вроде привязывания в голом виде к дереву или столбу на пожирание комарам...". А потом в марте 53 года это умершее чудовище летит в преисподнюю, со свистом и грохотом.
-
Немного о пророчествах. Все-таки, безбрежна в этом смысле именно русская классика. И не говорите, что там не написано все на свете. Вот сидит в Владимирском централе в конце 40-х Даниил Андреев пишет свою загадочную "Розу мира" об опасности грядущей атомной войны и в главе "Темный пастырь" перебирает пророчества о приходе в Россию очередного кровавого упыря. И опять упирается в ту же точку. Снова наш бессмертный классик Салтыков-Щедрин! «На лице не видно никаких вопросов; напротив того, во всех чертах выступает какая-то солдатски невозмутимая уверенность, что все вопросы давно уже решены. Какие это вопросы? Как они решены?.. Может быть, это вопрос о всеобщем истреблении, а может быть, только о том, чтобы все люди имели грудь выпяченную вперёд на манер колеса? Ничего неизвестно. Известно только, что этот неизвестный вопрос во что бы то ни стало будет приведён в действие. А так как подобное противоестественное приурочение известного к неизвестному запутывает ещё более, то последствие такого положения может быть только одно: всеобщий панический страх». «Перед глазами зрителя восстаёт чистейший тип идиота, принявшего какое-то мрачное решение и давшего себе клятву привести его в исполнение... когда же придатком к идиотству является властность, то дело ограждения общества значительно усложняется». «Угрюм-Бурчеев принадлежал к числу самых фанатических нивелираторов. Начертавши прямую линию, он замыслил втиснуть в неё видимый и невидимый мир с таким непременным расчётом, чтоб нельзя было повернуться ни взад, ни вперёд, ни направо, ни налево». «Нет ничего опаснее, как воображение прохвоста, не сдерживаемого уздою и не угрожаемого непрерывным представлением о возможности наказания на теле. Однажды возбуждённое, оно сбрасывает с себя всякое иго действительности и начинает рисовать своему обладателю предприятия самые грандиозные... А Угрюм-Бурчеев был прохвост всем своим существом, всеми своими помыслами... .". Невероятно, но это существо, приходящее снова и снова, питающееся кровью своих и чужих граждан, родилось вновь. Даниил Андреев находит Сталина, и замечательно пишет о его детской фотографии, о его животных страхах в 1941 году. О том, как этот "полководец" ни разу не доехал до фронта и прятался в бункере 4 года войны. И вот послевоенное время. "Единовластная тирания принимала размеры и формы, уже не похожие на реальность, явно фантастические. Хотелось сказать: этого не может быть, это нам снится, мы все в бреду. Но так как было бесспорно, в то же время, что все не только не спят, но бешеные темпы жизни и работы, не говоря уже о массовых арестах, никому не дают спокойно провести хотя бы одну ночь, то начинало ощущаться, как сквозь повседневную вакханалию просвечивает вакханалия какая-то нездешняя, непостижимая и уже совершенно нечеловеческая.
-
Мне, к сожалению, не удается здесь писать все, что я бы хотела. Территория телеграмма с ее угрожающей анонимностью, открыта для налетающей нечисти и потенциальных доносителей всего, чего угодно. Я нахожусь от них достаточно далеко, но дух их мне неприятен. Но писала и писать буду. Тем более, нас всех еще ждет много удивительных событий. И их надо бы прожить и пережить достойно.
-
Из прошлогодних записей. Как же 19 августа 1991 года могло обернуться 24 февраля 2022 года? Про это будет написано много книг. И потомки будут думать и задавать этот сакраментальный вопрос. Но мне абсолютно ясно одно, что каждый в той истории получил свое. Тот, кто хотел свободы, получил ее - пусть и ненадолго. Кто хотел много денег - получил и это. Кто хотел знать, что произошло с нашим прошлым в застенках, где были их близкие - узнали, ужаснулись и оплакали своих родных. Кто хотели уехать – уехали. Кто хотели красиво есть и красиво жить – получили сполна и это. Но в первые же дни победы, отмечая тот счастливый и чудесный миг нашей жизни, мы говорили о том, что чекисты, которые недавно так истерично метались за занавесками в лубянских окнах, наблюдая как сносят их железного Феликса, обязательно вернутся. Что в народе этот закрытый орден считается справедливым. И что они рано или поздно возьмут реванш. Мы проспорили и проговорили об этом тогда всю ночь, словно стараясь отодвинуть призрак будущего. И не хотели сами себе верить. Но не случилась ни дедраконизация народа, ни дечекинизация Лубянки и мы пришли туда, где оказались.
-
Про поездки за границу Иван: Я живу в Германии уже семь лет, но примерно раз в год езжу в Россию к родителям. До этого проблем на границе у меня никогда не было, поэтому особенно не готовился. Телефон не чистил, переписки не удалял — мне казалось, что скрывать мне нечего. В этот раз после паспортного контроля меня попросили немного подождать. Потом подошел сотрудник и спросил, есть ли у меня второй телефон. Я сказал, что нет. — А старые телефоны? Я ответил, что дома лежит старый айфон с разбитым экраном. Он уточнил: — Где именно дома? Сначала я решил, что это обычный вопрос, и сказал, что в ящике письменного стола. Меня отвели в отдельную комнату и попросили разблокировать нынешний телефон. Сотрудник довольно долго листал фотографии. Ничего особенного там не было: поездки, еда, друзья, скриншоты. Потом он остановился на фотографии, где я стою возле мусорных контейнеров в Берлине. — Почему фотографировались с мусорными баками? Я объяснил, что друг случайно сфотографировал меня по дороге домой. — Случайно? Он попросил открыть дату фотографии. Потом геолокацию. Потом приблизил один из контейнеров. На нем была наклейка «Нет войне». Я этой наклейки до этого даже не замечал. Сотрудник спросил: — Вы разделяете написанное? Я сказал, что разделяю мусор. Он переспросил: — В каком смысле? Пришлось объяснить немецкую систему сортировки отходов. После этого разговор почему-то надолго перешел на пластик. Он спросил, почему крышки от бутылок теперь прикреплены к бутылкам и раздражает ли меня это. Я сказал, что иногда раздражает. Он что-то записал. Потом нашли фотографию завтрака. Там был хлеб, сыр, кофе и банка джема. — Что за джем? Я сказал, что французский. — Почему французский? Я ответил, что был по скидке. Он попросил открыть банковское приложение и найти покупку джема. Покупку мы не нашли, потому что джем покупала моя девушка. Тогда сотрудник спросил фамилию девушки. Я назвал. — Она гражданка Германии? — Да. — Почему она покупает вам французский джем? Я уже не знал, как правильно отвечать, и сказал: — Потому что мы живем вместе. После этого он впервые посмотрел на меня очень внимательно. — То есть у вас совместное хозяйство? Я сказал, что, наверное, да. Он снова что-то записал. Дальше открыли телеграм. Среди последних сообщений была переписка с мамой. Мама написала: «К приезду все готово». Сотрудник спросил: — Что именно готово? Я сказал, что комната. — Какая комната? — Моя старая комната. — Почему она до сих пор ваша, если вы семь лет живете в Германии? Я сказал, что родители так говорят. Он попросил позвонить маме. Мама взяла трубку и сразу спросила: — Ты прошел? Сотрудник поднял брови. — Что вы должны были пройти? Мама объяснила, что имела в виду границу. Потом она зачем-то добавила: — Мы уже картошку поставили. Сотрудник спросил: — Зачем поставили картошку? Мама сказала: — Вариться. После этого он попросил включить громкую связь и минут десять разговаривал с мамой о том, сколько картошки она купила, где именно и почему решила варить ее до моего приезда. В какой-то момент мама сказала: — Молодой человек, вы будете картошку? ___ https://meduza.io/feature/2026/08/17/samye-zhutkie-11-chasov-v-zhizni