На что снимаешь, брат ?

Telegram doesn't show this post on the web. Open it in Telegram to see it.

Проехал по Архангельской области. Не отпускала мысль: Русский Север — он ведь как юг России. Да, климат и география разные, но суть одна. И там, и там люди осваивали отдаленные земли, жили автономно, держались веры и создавали яркую, самобытную культуру — в быту, в архитектуре, во всем. Удивительно, как много общего у таких разных мест.

Рандомные картинки с вояжа вокруг Иссык-куля, Кыргызстан

Мы ехали из Карачи в Лахор. Дорога мертвая, пыльная, однообразная. И вдруг на карте — знакомые названия. Те самые, про которые я когда-то читал. Племя Мохана. Сворачиваем в полную неизвестность. Никакого проводника, никаких гарантий. Просто карта и любопытство. Выхожу из машины — и сразу в толпу. Местные никогда не видели белого или не совсем белого в моём случае. Кто-то агрессивен, кто-то улыбается, кто-то просто офигел. Вдалеке вижу скопление лодок. Спрашиваю, можно ли попасть туда. Мне говорят: нет, это автономная плавучая деревня, они к себе никого не пускают. И тут в толпе начинается крик: «Это мои клиенты!» Нас буквально заталкивают обратно в тачку, везут в другое место. Сценарий меняется прямо в процессе. Цена за проезд стартует с трёх рублей, превращается в восемь. Водитель ругается с местным на своём — делят комиссию. Я молчу. За нами приплывает лодка. На ней толстенький мальчик. И старик, который почти ослеп от бликов. Они везут нас в деревню. И началось. Они берут баклана, перевязывают ему шею веревкой, чтобы та не могла проглотить крупную рыбу. Птица ныряет, хватает добычу, но та застревает в горле. Рыбак просто забирает улов прямо из клюва. Четыре тысячи лет симбиоза человека и птицы — и я стою в метре от этого. Оказалось, что Мохана — это уже не «народ на воде». Это просто несколько десятков лодок. Когда-то их было шестьдесят-семьдесят тысяч человек. Сейчас — около сорока баркасиков на всю цивилизацию. Они выходят на сушу. Занимаются сельским хозяйством. Пашут поля, как все остальные. Их дети больше не хотят жить в лодке, не хотят слепнуть от солнца и дышать рыбой. Они хотят айфоны, бетон, нормальную школу. Я стоял на берегу и смотрел на эти сорок лодок. Это последние свидетели. Четыре тысячи лет они рождались, любили, умирали на воде. А теперь их дети выбирают другое. И я не могу их за это винить. Я просто благодарен, что успел. Что видел это. Что снял. Что запомнил, как пахнет последняя плавучая деревня на планете. Сорок лодок. Четыре тысячи лет. И тишина. Мохана уходят на сушу. Их дети уже не вернутся. Я был там, когда это случилось.

Итак, представьте себе такую картину. Декабрь, пригород Пскова, ночь, легкий морозец. Ты выходишь с дискотеки. По правую руку видишь — уже кучкуются ребята, по левую сторону — тоже, и ты замечаешь среди них знакомые лица. Ты шагаешь влево, в ту левую кучку, и боковым зрением видишь, как правая группа людей надвигается на тебя. Буквально секунда — и правая влетает в твою, и тут начинается каша. Тебе прилетает откуда-то со стороны, кому-то ты бьёшь с отмашки, кого-то ногой, кто-то хватает тебя за ноги — и вот это чувство... Пакистан. Где-то между ничем, как там говорят, «In the middle of nowhere», — ты вдруг видишь скотный рынок и залетаешь туда. Кто-то тебе кричит, ты делаешь фотографию — словно удар. Разворачиваешься, делаешь ещё одну, с нижнего ракурса, будто ты на полу, потом с верхнего. Тебе прилетает откуда-то из-за печки боковой удар в ухо, оборачиваешься, делаешь ещё пару кадров, кто-то кричит на тебя голосом, кто-то одёргивает за рубашку. Но, несмотря на все эти притязания, ты продолжаешь проходить этот опыт. И вот после всего этого наступает тишина. Всё затихает. И ты чувствуешь какую-то благодать — оттого, что схватка случилась. Да, ты побитый, потрёпанный, но чертовски довольный.

+6

Три года прошло, а Карачи всё ещё со мной. Не как отпускное воспоминание, а как город, который врезался в память своим характером. Первое — береговая линия. Пляжи, на которых творится что-то невообразимое. Хаос, жизнь, шум, запахи — и при этом море. Оно там совершенно другое, не курортное, а настоящее. Второе — сам город. Один из немногих, что показался мне по-настоящему гордым. С ярким, узнаваемым почерком. В архитектуре — смесь колониальной классики, современных коробок и абсолютно безвкусных построек. В быту — рынки, толпы, пестрота лиц. Всё перемешано: мечети соседствуют с бывшими британскими вокзалами, автостанции похожи на дворцы, а люди на улицах творят свой собственный порядок. Карачи не пытается понравиться. Он просто есть. И от этого — ещё более живой.