yapping

получается, что религию очень удачно адаптировали под современность. это не только крестики и голые монашки, но и какие-то более метафоричные вещи. например страдание: в религии его очень много, а интернет живет им. мы приходим в соцсети не только за развлечением, но и за возможностью прожить эмоцию, свою или чужую - пожаловаться, признаться в чем-то, увидеть боль, сравнить ее со своей. наша лента наполнена тревогой, одиночеством, неуверенностью, обидами, страхами. страдание (или как любят говорить некоторые “нытье”) становится фоном нашей жизни. в этом смысле религиозный язык боли оказывается идеально встроенным в цифровую среду: страдание больше не ведет к трансформации, оно становится способом присутствия, способом быть увиденным. алгоритм соцсетей становится новой формой религиозного ритуала: он тоже строится на цикличности, на возвращении, на закреплении, только вместо божественного смысла он усиливает то, что легче всего считывается и воспроизводится. в этом пространстве появляются и новые фигуры авторитета. не священники и не пророки в привычном смысле, а инфлюенсеры и всякие популярные в интернете личности - люди, вокруг которых собирается внимание, доверие, подражание, они формируют язык, задают рамки, через них интерпретируется реальность, их слова повторяют, их взгляды перенимают, их поведение становится ориентиром. если религия в целом была разобрана на образы, упрощена, адаптирована под алгоритмы и лишена внутреннего напряжения, то логично, что и ее звук проходит через тот же процесс. современный христианский поп/рок и воршип музыка - это, как правило, максимально безопасная форма с одинаковыми структурами, темпом, повторяющимися фразами, простыми метафорами, текстами, которые не рискуют сказать ничего сложного. песни строятся так, чтобы их можно было легко петь вместе, легко запомнить, легко воспроизвести. они сглажены, выровнены, очищены от всего, что может вызвать сомнение или дискомфорт. музыка без конфликта и глубины, в ней почти нет места для сомнения, злости, внутреннего разрыва (всего того, что на самом деле всегда было частью религиозного опыта). если вернуться к тому, что религиозная музыка была раньше коллективным опытом, трансом, телесностью, состоянием, в котором человек действительно выходил за пределы себя, то сейчас же это все чаще превращается в аккуратный, чистый, правильный, максимально кринжовый саунд. в современной жанровой христианской музыке отсутствует риск, она не оставляет пространства для настоящего переживания, потому что избегает всего, что может его вызвать. как-то грустно это все, учитывая что раньше язык веры был способом соприкоснуться с богом. если бы я была верующей, я бы оскорбилась.

FAITH CONSUMING HOPE ГЛАВА 3. симуляция и деформация "этот народ приближается ко мне устами своими и чтит меня языком, сердце же их далеко отстоит от меня" книга пророка исаии 29:13 религия существует сегодня как мощный набор образов, которые свободно циркулируют вне контекста веры. это легко увидеть, если открыть пинтерест или тамблер, или вообще любую соцсеть и поискать нужные слова. кресты, свечи, надписи на латыни, распятия, полупрозрачные ткани, полутемные интерьеры, готические соборы, покрытые головы, иконы, ладан, каллиграфия, четки - и рядом с этим буддийские статуи и мантры, индуистские божества с множеством рук, благовония и алтари, исламская геометрия и арабская каллиграфия, ковры для молитвы, тасбих, строгие ряды поклонов, еврейские символы, тфилин, кипы, свитки торы, храмовые орнаменты, ритуальные жесты, повтор, дым, свет, золото. в этом переносе происходит сдвиг, который сложно не заметить - те же самые символы, которые в религиозном контексте предполагают практику, дисциплину, веру, начинают существовать отдельно от них. крест надевается как украшение без привязки к вере, молитвенные жесты воспроизводятся как эстетический элемент, религиозные фразы используются как подписи, не требуя никакого внутреннего содержания. люди буквально примеряют на себя божественные элементы - нимбы, крылья ангелов, сияние, позы, отсылающие к иконографии, - превращая то, что раньше обозначало недостижимое или трансцендентное, в часть своего бренда. в какой-то момент становится заметен разрыв между формой и поведением. религиозный язык начинает работать как сигнал - морали, чистоты, силы, “правильности”, но за пределами этого сигнала он почти ни к чему не обязывает. можно говорить о боге и не иметь с ним никакой связи, кроме визуальной или риторической. вера превращается в аксессуар - в способ выглядеть собранным, принципиальным, устойчивым. особенно там, где она легко считывается как маркер силы, традиции и дисциплины. где-то там же появляется вопрос сексуализированности религии. исторически религия почти всегда выстраивает отношения с телом через контроль: запреты, чистота, воздержание, дисциплина. тело не принадлежит полностью самому человеку, оно подчинено более высокой системе. при этом религиозные образы всегда были глубоко телесными. мученики, раны, кровь, жесты, прикосновения, экстатические состояния - тело никогда не исчезало, наоборот, оно становилось центральным носителем опыта. здесь возникает напряжение: чем сильнее тело контролируется, тем сильнее оно заряжается, чем больше запрещаешь, тем больше хочется. это не новое явление. религиозное искусство на протяжении веков постоянно балансировало на грани между духовным и телесным. сцены страдания, жертвы, экстаза, изображения святых и мучеников, доведенные до предела физического переживания, - все это уже содержало в себе сильную телесную энергию. иногда почти неотделимую от эротической (а иногда и вообще эротикой, такое тоже было). в современной визуальной культуре это напряжение становится более явным и менее регулируемым. религиозные образы начинают соединяться с сексуальностью напрямую: католическая эстетика используется в моде и съемках, “невинность”, “чистота”, “непорочность” превращаются в роли, которые можно сыграть в постели (или в порно), покрытое тело начинает привлекать даже больше внимания, чем открытое. традиционные образы - монахини, скромность, подчинение - начинают восприниматься не только как религиозные, но и как визуально и телесно заряженные, то же касается и идей жертвы, боли, подчинения (бдсм). в интернете религия перестает быть только визуальным кодом и становится чем-то, что можно буквально примерить на себя - как образ, как поведение, как роль. trad wife, “правильная” женщина, сексуальный священник, скромность, покорность, дисциплина - все это одновременно считывается как моральная позиция и как эстетика. религия превращается в фетиш не только на уровне изображения, но и на уровне тела, она перестает быть только системой запретов и становится системой притяжения.

есть более радикальные формы, где тело включается полностью. например, шейкеры в америке XVIII–XIX веков. во время богослужений они входили в состояние экстатического движения: пели, танцевали, раскачивались, иногда впадали в трансовые состояния и для них это было не выражением эмоций, а прямым контактом с божественным. их тело становилось инструментом веры так же, как голос или текст. при этом их песни были абсолютно простыми, минималистичными, построенными на повторе и чистоте мелодии. например, одна из самых известных (simple gifts) по сути строится на одной идее, которая возвращается снова и снова. эта простота создает ощущение прозрачности, как будто через звук действительно можно приблизиться к чему-то большему. религиозные символы работают по той же логике и построены на повторении. религиозное изображение не стремится к новизне, оно стремится к узнаваемости: одни и те же сцены, одни и те же жесты, одни и те же композиции. это создает ощущение устойчивости и вечности. церковная икона не воспринимается как “картина”, она никогда не про авторство, не про творческое выражение, не про стиль, не про уникальность, наоборот, ее задача - быть максимально точной, повторяющей, канонической. художник не “выражает себя”, он воспроизводит образ, который уже существует. это окно, не ты смотришь на икону, а через нее смотрят на тебя. поэтому вокруг икон возникает особое отношение к материальности: мироточащие образы, иконы, которые “плачут”, “исцеляют”, “отвечают” - это не просто вера в чудо. если образ является проводником божественного, значит он может совершать действие в реальности. граница между символом и физическим миром начинает размываться. искусство здесь буквально становится медиумом между богом и человеком. именно поэтому эти символы не исчезают вместе с религией. они продолжают жить внутри искусства даже тогда, когда оно становится светским. библейские отсылки, композиции, жесты - все это постоянно возвращается: в живописи, в кино, в моде, в поп-культуре. иногда как цитата, иногда как эстетика, иногда как почти бессознательный выбор. таким образом религия, по сути, сформировала визуальный и звуковой код, которым мы продолжаем пользоваться, даже не замечая этого. и если посмотреть на это чуть внимательнее, становится ясно, что речь не только о прошлом, потому что тот способ, которым религия воздействовала на человека - через ритм, повтор, коллективный голос, телесность, образ - никуда не исчез, он просто сменил форму. возможно, следующий шаг разобраться “через что работает язык веры сейчас”.

FAITH CONSUMING HOPE ГЛАВА 2. язык, на котором говорили с богом “в начале было слово, и слово было у бога, и слово было бог” евангелие от иоанна 1:1 если посмотреть на историю искусства, сразу станет ясно, что его практически невозможно отделить от религии. не потому что религия была одной из тем, а потому что религия была системой, внутри которой вообще появлялась возможность что-либо изображать, писать, строить и проч. мы привыкли думать об искусстве как о пространстве индивидуального выражения, но большую часть времени искусство не было про “я”. оно было про объяснение мира, а этот мир почти всегда объяснялся через бога. эта связь начинается задолго до средневековья, которое многие привыкли ассоциировать с религией. еще в древних культурах искусство уже обслуживает миф и ритуал: египетские росписи, где изображение фиксирует загробную жизнь; месопотамские рельефы, где власть царя связана с божественным порядком; античные храмы, где архитектура становится местом присутствия богов. но да, именно в средневековой европе происходит почти полное слияние: искусство перестает быть даже потенциально автономным и становится инструментом церкви. это буквально может проверить практически каждый из нас. если зайти в любой крупный музей европейского искусства, ты буквально проходишь через эту историю. первые залы почти неизбежно заполнены религиозными сюжетами: мадонны, распятия, сцены из библии, святые, мученики. и только потом, постепенно, появляются светские сюжеты, портреты, повседневная жизнь. этот порядок повторяет ту реальность, в которой искусство существовало. для огромного количества людей оно не было отдельной категорией - его нельзя было увидеть вне религии. человек не шел “в музей”, он шел в церковь, и именно там сталкивался с изображениями, музыкой, текстами, через которые учился понимать мир: что есть страдание, что есть вина, что есть спасение, что происходит после смерти. искусство в этом смысле не “смотрели” и не анализировали - его проживали. оно не иллюстрировало веру, оно было ее языком. но, конечно, самым мощным элементом этого языка было слово. библия - это самое читаемое, самое распространяемое и самое перечитываемое литературное художественное произведение в истории человечества. ее тексты на протяжении столетий формировали не только религиозное мышление, но и саму структуру языка, метафор, сюжетов, через которые люди описывают реальность. и сила этих текстов не только в содержании, но и в том, как они звучат. там есть ритм, повтор, почти музыкальная организация, многие фразы построены так, что их хочется произносить вслух, возвращаться к ним, заучивать, они не просто передают смысл, они создают состояния (псалмы, молитвы, проповеди созданы с учетом ритмического воздействия на тело и нервную систему человека). в христианстве - это хор, коллективный голос, в котором исчезает индивидуальность, ты становишься частью общего звучания (григорианское пение, византийские распевы, церковные службы - не просто музыка, а способ синхронизировать людей между собой, выстроить общее дыхание). в исламе звук играет не менее важную роль: азан, призыв к молитве, разносится по городу, структурируя день, транслируя рутину; чтение корана строится на строгой системе интонации, где смысл и звук неразделимы. в иудаизме текст торы всегда связан с мелодией. в буддизме мантры повторяются до тех пор, пока слова не теряют буквальный смысл и превращаются в чистый ритм, в дыхание, в вибрацию.

к этому добавляется перегруз информацией: мы постоянно находимся в потоке чужих жизней, чужих мнений, чужих переживаний, мы знаем слишком много и одновременно не можем ни на что повлиять, мы видим страдание, успех, катастрофы, красоту, абсурд - все сразу, слишком быстро, слишком контрастно, без фильтра, без возможности встроить это в цельную картину. это не очень устойчивое ощущение реальности. наша современная культура дала человеку беспрецедентную свободу. мы можем выбирать кем быть, как жить, во что верить, но эта свобода не сопровождается устойчивыми рамками, нет единого нарратива, нет системы, которая объясняет происходящее, нет авторитета, который можно принять безоговорочно. все становится вопросом собственного выбора. сначала это воспринимается как освобождение, а затем начинает ощущаться как давление. потому что большинство людей на самом деле не любит выбор и свободы боится: необходимость постоянно выбирать превращается в ответственность. индивидуализм, который должен был освободить нас, часто приводит к тотальному одиночеству. человек оказывается в ситуации, где он должен сам конструировать смысл своей жизни, не имея набора инструментов, которые раньше давали людям религия, традиция или коллективные структуры. получается, что религия предлагает структуру, ясность, в ней уже существуют правила, уже заданы границы, уже сформулированы ответы, она возвращает категории добра и зла, вводит идею высшего порядка, объясняет страдание и, возможно, самое важное - снимает с человека часть ответственности за происходящее. в этом смысле вера позволяет делегировать контроль. если существует бог, значит не все зависит от тебя. если существует высший порядок, значит происходящее не является полностью случайным. часто это просто про усталость: “я устал принимать решения и строить свою жизнь, я хочу передать контроль над этим кому-то извне”. для части молодежи религия становится не только ответом на тревогу, но и реакцией на культурную среду: в мире, где доминирует ирония, дистанция и постоянное размывание смысла, религия предлагает противоположное - серьезность, однозначность, прямое высказывание. про бога ведь не шутят. вера = табу. вера позволяет занять позицию, которая не требует постоянного саморазрушения через сомнение. в этом смысле вера может становиться и формой бунта. и я часто наблюдаю это у современных публичных фигур, особенно мальчиков, которые транслируют бога на свою аудиторию и представляют это как “мы не такие как все”. это не классический бунт, направленный против традиции, а наоборот - против современной неопределенности, попытка вернуться к структуре, к иерархии, к ролям, к дисциплине, к старой морали. в других случаях это форма идентичности: быть “верующим” - это не только про внутреннюю веру, но и про позицию, про принадлежность к чему-то, про способ обозначить себя в мире, где все непонятно. так мы возвращаемся к тому, что религия сегодня существует внутри цифровой среды. она распространяется как контент, как визуальный код, и, конечно же, как эстетика. это делает ее доступной, но одновременно изменяет ее природу, потому что в этом процессе религия неизбежно становится видимой: превращается в сигнал, в часть образа, в перформанс. получается, что религия, которая изначально предполагала внутренний, невидимый опыт, начинает существовать как публичное действие: исповедь, которая не требовала свидетелей, начинает зависеть от их наличия, искренность и демонстрация перестают быть противоположностями. это не означает, что вера исчезает, что эти ребята не верят в бога, скорее это означает, что вера перестает быть однозначной. возможно, то, что происходит сейчас с молодежью, - это не возвращение религии в ее классическом виде, не восстановление прежней системы, не прямой возврат к прошлому, а попытка найти форму, которая может выдержать современную реальность. если в центре всего этого все еще остается потребность быть услышанным, то меняется только то, кто занимает место слушателя…

FAITH CONSUMING HOPE ГЛАВА 1. поколение, которое снова верит “и когда молишься, не будь, как лицемеры, которые любят молиться, стоя в синагогах и на углах улиц, чтобы показаться перед людьми” евангелие от матфея 6:5 по канону исповедь направлена вверх, так? человек говорит к богу в пространстве, где его голос не предназначается для других, это жест, лишенный зрителя, и именно поэтому он обладает особой тяжестью: признание не нуждается в реакции, не ищет подтверждения, не рассчитывает на ответ. оно существует как внутренний акт. в этом и есть его сила - ты не зависишь от того как это будет воспринято, потому что предполагается, что смысл уже существует вне человеческой оценки. но в этом же и уязвимость: ты остаешься один на один с тем, что сказал, без гарантии, что это действительно было услышано. а услышанным хочет быть каждый из нас. сегодня исповедь изменила направление. она больше не движется вертикально, а горизонтально - от человека к аудитории, она живет в сторис, в подписях, в текстах, в видео, в публичных признаниях, но при всей разнице формы ее функция почти не изменилась: человек по-прежнему хочет облегчить внутреннее напряжение, честно назвать свои чувства, получить понимание или хотя бы отсутствие агрессивного осуждения. он по-прежнему ищет точку, в которой его слова перестают быть только его словами и начинают существовать для кого-то еще, просто эта точка больше не находится “сверху” (или “внутри” however you imagine god as a being). на этом фоне начинает происходить то, что сначала кажется немного странным, почти нелогичным. в момент, когда мир выглядит максимально секулярным, рациональным и цифровым, когда ирония стала базовым языком, а любые серьезные утверждения моментально размываются и превращаются в мем, в период отсутствия уязвимого и честного общения между людьми, в период изоляции и молчаливой дистанции, возникает обратное движение. молодежь, ребята, которые выросли внутри интернета, внутри алгоритмов, внутри культуры постоянного сомнения, вдруг начинают обращаться к вере и к религии. не массово и не одинаково, но достаточно заметно, чтобы это стало целым ощущением эпохи. это ощущение частично подтверждается цифрами: в сша падение религиозной идентичности замедлилось, и большинство населения по-прежнему называет себя верующим. в германии, несмотря на общий высокий уровень секуляризации, почти половина людей до 30 лет говорит, что верит в бога, хотя сама религия при этом не входит в число главных ценностей, а количество людей, платящих церковный налог (такой в германии есть), уменьшается. в россии наблюдается рост религиозной самоидентификации среди молодежи, но он не всегда сопровождается практикой (рпц). в восточной азии большинство молодых людей не относят себя к религии, но при этом продолжают обращаться к духовным практикам и ритуалам. ок, эти данные не складываются в одну прямую линию доказательства, что молодежь “поголовно снова стала верующей”, но они показывают, что религия снова появилась в поле внимания у молодых людей, стала заметной. мне кажется, что этого достаточно, чтобы создать ощущение поколения. если отойти от данных и посмотреть на структуру происходящего, становится видно, что дело не столько в вере, сколько в условиях, в которых эта вера возникает. поколение, которое сейчас приходит к религии, формировалось в состоянии постоянной нестабильности. они не помнят мира без кризиса: пандемия, экономические сбои, войны, климатическая тревога, политическая турбулентность, это не отдельные события, а фон, на котором происходит взросление огромного количества людей. будущее перестало выглядеть как линейное продолжение настоящего, стало более неопределенным и в этой неопределенности почти невозможно зафиксироваться где-то.

хочу быть приложенькой в твоем айпадике

хочу быть ресничкой в твоем глазике

вот эта была культура... вот это были лайнапы фестивалей... понятия "инфлюенсер" тогда даже еще не существовало мне жаль, что вы это не застали not a phone in sight, too

Музыкальная пауза — Lollapalooza Chicago 2013

лучший эдит под этот трек

сэм скажет, что это комментарий on the state of the world rn but honestly sam you can go fuck yourself

bro whatever

https://open.spotify.com/track/1v3c7CaFHEPLRS2VCsewsC?si=b7faea513a6f466b

то есть вы хотите мне серьезно сказать что вы типа смотрите видео с фейкминком на коачелле и такие "ВАУ ВОТ ЭТО КАЙФ ХОЧУ В ЕГО ТУР"...? лайк... фрфр?