Алексей Алешковский. Дневник реакционера

Заставил Иван Иваныча порефлексировать: ДВА ПРИЗЫВА К УБИЙСТВУ — ДВЕ ШКАЛЫ ВОЗМУЩЕНИЯ Израильский министр национальной безопасности Итамар Бен-Гвир призывает ежедневно убивать десятки «врагов» в Газе. Канцлер Фридрих Мерц реагирует с благородной и категоричной ясностью: это, передаёт представитель германского правительства Себастьян Хилле, «человеконенавистнические», противоречащие международному праву призывы; они неприемлемы. И в самом деле: публичное превращение человеческих жизней в ежедневную статистику уничтожения — вещь, от которой цивилизованное государство обязано отшатнуться. Незадолго до этого корреспондент ведущей немецкой газеты FAZ Михаэль Мартенс спрашивает Владимира Зеленского: что «мы, европейцы» можем конкретно сделать, чтобы помочь «убить больше русских»? Затем добавляет поправку: «российских солдат, конечно». Реакция германского государства — тишина. Не «человеконенавистничество», не «неприемлемо», не тревога по поводу языка, в котором журналист говорит от имени Европы и превращает убийство в показатель политической эффективности. FAZ лишь сожалеет о «двусмысленной» формулировке. Как будто проблема не в том, что было сказано, а в том, что фраза недостаточно ловко прошла редактуру. Мораль с плавающей точкой Разумеется, это не идентичные случаи. Бен-Гвир — министр, обладающий властью; Мартенс — журналист, задающий вопрос. Бен-Гвир говорит о палестинцах в Газе; Мартенс, после уточнения, — о российских военнослужащих. Эти различия реальны — и именно ими очень удобно объяснить, почему одна реплика заслуживает политического грома, а другая только редакционного вздоха. Но есть и сходство, которое слишком неудобно замечать. В обоих случаях речь идёт не о защите, переговорах, прекращении войны, гуманитарном праве или цене жизней. Речь идёт о том, как сделать убийство людей более массовым и более результативным. В одном случае слово «убивать» вызывает у Берлина мгновенную этическую сигнализацию. В другом — это, вероятно, считается проявлением правильной международной солидарности, если своевременно добавить два спасительных слова: «российских солдат». Получается удобная формула: гуманизм универсален, но с региональными настройками. Дегуманизация — ужасна, пока объект не включён в список тех, по отношению к кому разрешён бодрый язык «военной эффективности». Память по расписанию Здесь и возникает немецкий исторический контекст, который нельзя ни механически сводить к сегодняшней войне, ни торжественно доставать только для юбилейных речей. Германия строит свою послевоенную идентичность на памяти о Холокосте: о нацистском государстве, которое научилось превращать людей в категории, категории — в цифры, а цифры — в производственный план смерти. Министерство иностранных дел ФРГ само говорит о продолжительной ответственности страны за преступления, совершённые немцами, и называет Освенцим символом чудовищного преступления. Именно поэтому особенно странно слышать из немецкой журналистской среды вопрос, построенный как коллективное европейское предложение: чем бы ещё помочь, чтобы убивать больше людей определённой национальной принадлежности? Германская историческая память должна бы выработать не только искусство правильных мемориальных формул, но и рефлекс: язык «убить больше русских» — даже с поздней припиской «солдат» — нуждается не в стилистической полировке, а в недвусмысленном публичном отвержении. А расчеловечивать или возмущаться дегуманизацией в зависимости от того, о представителях какой нации идет речь, — известная нацистская традиция.