Я все думаю о покрове Изиды, о снятии покрова со знания,когда ты попадаешь под платье Изиды.Что это вообще за жест? Почему ты погибаешь от всматривания в ее одеяние? Вот ты стоишь перед ней, абсолютно уязвим и не утешен, где истинная андрогинность проявляется в ее облике; и она является — то царицей, восседающей неподвижно, то коровой, чьё вымя не иссякает, то змеёй, скользящей меж камней храма куда я заглядывала и днем и ночью, блуждая по островам Нила на лодке. Такова была моя смелость, оставленная на время в лодках с плодами невидимых земель. Больше всего меня в ней задевает ее склоняемость пред мертвым телом Осириса, и он есть всякий мёртвый, и есть, если довести мысль до её горького предела, сама земля, — и высиживает яйцо, из которого рождается не просто наследник, но нечто, чему ещё нет имени, потому что имя даётся позже, властью, а не рождением. Собрать кого - то из кусков, чтобы воскресить, собрать мужчину из кусков, что за опыт тайны? И оттого она — великий горизонт, тот предел зрения, за которым земля перестаёт быть видимой и начинается то, что нельзя увидеть, но можно только пересечь, а горизонт, как знает всякий, кто хоть раз шёл к нему и не коснулся, есть форма, которую принимает смерть, когда её пытаются изобразить географически; И второе, попытка судить ее после осуждения ее самой.Исида была судима, дважды, трижды, столько раз, сколько потребовалось, чтобы очистить имя утонувшего в клевете мужа, — только тот получает право восседать в зале истины и взвешивать чужие сердца, потому что суд, вынесенный тем, кто сам не проходил через весы, есть насилие, переодетое в справедливость. В этом есть истинность женщины, которая воскресает, судит, познает и выживает к опыту будущего целого мира. Когда - нибудь появится огромный палач, приведенный из Египта, он схватит ее и потащит обратно в назначенный двор дворца, и там он задушит ее под пеплом легенды, он раздавит эту молочно-белую нежную шею своей сильной, как бык, правой рукой, пока эта молочно-белая нежная шея не сломается, и ноги, извивающиеся внизу, не прекратят свой танец смерти, и тело, наконец, не рухнет, раз и навсегда, распростершись на земле. Но будет вновь иной тип воскрешения, будет вновь познание, не способное ее завершить, где -то в этом буду снова я.