Я тут вспомнила через написание статьи о Пазолини и Элевсинских практиках созерцания за что я вообще люблю кино.Почему вообще эта любовь на долгие годы покинула подушечки моих пальцев, и главное, как хорошо что можно иногда почувствовать это через энергию внутреннего наблюдения. Элевсинская тайна запрещала дискурсивное описание увиденного — и Пазолини, сам того не формулируя, переводит этот запрет на язык кино. Ландшафт говорит именно через отсутствие артикуляции — как молчаливый мерцающий колос.Пронзительные крупные планы непрофессиональных лиц — фриульских крестьян, жителей римских окраин, марокканских подростков раскрываются через эпифанию:зритель сталкивается с реальностью, которую модерное общество вытеснило, но которая продолжает жить в архаическом субстрате нации. Лица людей показаны как приглашение к созерцанию Колоса.Смотри и не отворачивайся!Камера создает присутствие сакрального,видимого для зрителя, утратившего корни, — и одновременно предъявляет ему безвозвратность утраты через остаток пустого ландшафта, фиксируемого мглой из которой этот пепельный колос произрастает. Как Священный путь вёл мистов из Афин через топографию к молчаливому созерцанию колоса, так камера Пазолини ведёт зрителя по пеплу и и фриульским долинам, чтобы вернуть телесное, изначальное отношение человека к пространству и сакральное отношение к ландшафту во времени. То самое, которое модерн объявил утраченным безвозвратно — и которое кино, единственное из искусств, ещё способно на несколько мгновений воскресить. (фото из коллекции анонимных фото у воды и деревьев)