Таков был этот сад – пейзаж души, движенья сада были не слышны, и продолжали видеться мне казни, великолепные, похожие на праздник. Да, в глубине тех захолустных улиц тянулся сад, мерцая, словно угли, и, за стволы туманные попятясь, виднелся дуб, для будущих распятий задуманный – был ствол его раздвоен. Я оказался в полночь пред стеною, на ней был сад, как бы от боли скрючен: юродствовали веточки и сучья. Шёл ровный снег. Кругом было темно. На стену всю – хотя б одно окно! И слышал я – сугробы оседают, вот водосток отрыгивает наледь. Снег приподняв, шевелится трава. Неподалёку тащится трамвай, гостей последних, бледных развозя. И лыжники за городом скользят. И, глядя в потолок, ещё не стар, лежит покойник, словно Бонапарт, сухие руки на груди сложив… Таков был этот вид – пейзаж души: кольцо трамвая, мост через канал, пустырь, репейник и затем стена, стена без окон, на которой сад тянулся вверх. Был ровен снегопад. Был ровен снегопад и был неслышен. Сад, как душа, всё устремлялся выше, и было страшно в комнате ночной лежащему с уснувшею женой. Казалось всё, что оборотнем вдруг она проснётся. Ночь. Не спит супруг. По потолку скользят лучи от фар, ещё смотри – шевелится фонарь над баррикадой выставленных дров, что в переулках проходных дворов… Я к дубу шёл, петляя меж деревьев, и вдруг застыл пред низенькою дверью. Я видел, как по снегу полукруг дверь описала, выгибая сук, распластанный по ней и по стене: дверь открывалась выходом ко мне. Я задержал её движенье вспять, прислушавшись, как медленно скрипят сырые петли. Гнусный скрип в ушах не умолкал. Я сделал первый шаг. То закрывая, то впуская свет, скрипела дверь, царапаясь о снег, и я шагнул в пустую глубину, назад уже решась не повернуть. Л. Аронзон «Прогулка»