Ярослав Белоусов 🇷🇺

Одна из самых поразительных вещей, если не самая поразительная, в процессах против большевистской элиты в 1937-1938 — это добровольное признание вины Именно добровольное, так как свидетельства указывают на то, что участников знаменитых московских процессов не пытали, в отличие, например, от фигурантов «Ленинградского дела». И эти люди, вместе с Лениным осуществлявшие переворот в 1917 году, руководившие государством на протяжении свыше 15 лет, признавались в контрреволюционной и антисоветской деятельности, подготовке кулацких восстаний и террористических актов! Рассматривать надо моральную сторону проблемы. Почему так происходило? Что двигало жертвами? Каковы были их мотивы? В качестве примера ответа процитирую из последнего слова в суде Николая Бухарина: «Я около 3 месяцев запирался. Потом я стал давать показания. Почему? Причина этому заключалась в том, что в тюрьме я переоценил все свое прошлое. Ибо, когда спрашиваешь себя: если ты умрешь, во имя чего ты умрешь? И тогда представляется вдруг с поразительной яркостью абсолютно черная пустота. Нет ничего, во имя чего нужно было бы умирать, если бы захотел умереть, не раскаявшись… И когда спрашиваешь себя: ну, хорошо, ты не умрешь; если ты каким-нибудь чудом останешься жить, то опять-таки для чего? Изолированный от всех, враг народа, в положении нечеловеческом, в полной изоляции от всего, что составляет суть жизни...». (Процесс Бухарина. 1938 г.: Сборник документов, М.: МФД, 2013. С. 718) Подлинный и убежденный антисоветчик сказать такого не мог. Подобная философия стала результатом фетишизации партии — главного мерила всех ценностей, пойти против которого для истинных большевиков было невозможно. Конфликт с партией, которая для таких деятелей была всем (как писал Бухарин в письме Сталину, «нет во мне по отношению ко всем вам и к партии, и ко всему делу — ничего, кроме великой, безграничной любви»), порождал глубокое чувство вины и стремление к покаянию даже за совершенно незначительные, с точки зрения, современного человека, проступки.