Год в терапии звучит солидно. Но, коль уж мы тут немножко выше затронули математику, давайте - это же примерно 45 раз по 50 минут - 37,5 часов. Даже двух суток не набралось. Что, интересно, мы ждём от психики за эти двое суток? Может быть, нашему психическому лишь к концу первого года только-только удастся сказать: а я на вас тогда очень разозлилась. Тогда - это в прошлом феврале. А сейчас ноябрь. И вот мы сидим и наконец можем поговорить о том февральском четверге, когда она ушла от меня с совершенно спокойным и даже довольным лицом, спустилась по лестнице и только на улице поняла, как сильно сжимает в руке ключи от машины. Мне кажется, это очень классно, когда в жизни есть человек, который знает твой лор, знает, как ты начинаешь шутить, когда тебе стыдно, и помнит, что за смешной семейной историей, которую ты опять рассказываешь за пять минут до конца, стоит что-то, о чём тебе до сих пор трудно говорить. И этот человек всегда за тебя. Иногда это значит, что он посидит с тобой, пока ты плачешь. Иногда что спросит, почему ты так быстро согласилась с ним там, где вообще-то была другого мнения. И мне здесь же хочется поговорить о желании - о том, что мы можем приходить в терапию, чтобы в ней быть, чтобы развиваться психически, душевно, даже тогда, когда жизнь вполне себе идёт. Хотеть думать вдвоём, хотеть принести фразу, которую услышала в метро и почему-то помнишь всю неделю, хотеть рассказать сон, вернуться к нему через полгода и удивиться тому, что теперь в нём замечаешь. Горевать в присутствии другого человека, который помнит, почему именно эта потеря так много для тебя значит. Разве странно хотеть, чтобы в твоей жизни было место для всего этого? Годы. Всю жизнь. А если мы всё-таки захотим снова поговорить о результате, то вот один, который легко пропустить. Например, в терапии человека с пограничным расстройством личности (а это расстройство по миру диагностировано примерно у каждого 40-го, и это из тех, у кого диагностировано, кто дошёл до психиатра) сама по себе длительная терапия будет результатом, тем, что отношения вообще удалось выстроить и продолжать. Что после разговора, в котором стало страшно, стыдно или очень одиноко, можно прийти снова и сказать: я всю неделю думала, что вы больше не хотите меня видеть, и у этих слов будет адресат. Можно вместе разбираться, что случилось между нами, и замечать, как постепенно появляется возможность делать это и с другими людьми. А в работе с комплексным ПТСР, связанным с детским опытом, горе иногда становится слышно лишь спустя долгое время - через 2 года, через 5, 7 лет терапии. Сначала человек рассказывает о детстве так, как привык: мама работала, папе было тяжело, ну и вообще у всех тогда было непросто. А однажды говорит: а ведь мне было пять. И мы обе замолкаем в мурашках понимания всего ужаса и боли. Потому что теперь в комнате есть эта пятилетняя девочка, которой ужасно хотелось, чтобы кто-нибудь пришёл и сел рядом. О том, чего у неё тогда не было, можно горевать долго, возвращаясь к этому в разные годы и совсем по-разному. Иногда это горе впервые настигает тебя в самый обыкновенный день, когда ты видишь, как кто-то утешает своего ребёнка. Наверное, здесь для меня и начинается духовное в психотерапии - в том, сколько внимания мы готовы уделить одной человеческой жизни. Как мы понемногу учимся смотреть на неё с любовью и выдерживать то, что при таком взгляде становится видно. Как через несколько лет ты вдруг слышишь в собственном голосе нежность к себе и даже не можешь вспомнить, когда она там появилась. И да, я думаю, что длительная терапия может быть отдельным смыслом в жизни. Смыслом развития души. Среди работы, любви, прогулок, веры, поездок, заботы о тех, кого любишь, у тебя есть ещё и этот час с собой живой, честной, желающей жить посреди вот всего…