Якеменко

Хорошо известно, что после разрушительных войн обычно наблюдается всплеск рождаемости. Человечество зализывает раны. Можно вспомнить послевоенную Европу – именно послевоенное поколение в 1960-х вышло на улицы с протестом против сервильности отцов и матерей, создало новый язык искусства, прежде всего язык рок-музыки. Сходные процессы мы наблюдаем и в сфере культурных, социальных коммуникаций. После многих лет вынужденного молчания обществам приходится учиться говорить. Попытки что-то сказать приводят к косноязычию, годы молчания не дают возможности внятно выразить свою мысль, травматический опыт немотствования никак не удается завершить катарсисом. Так было в Европе после войны – попытки заговорить после молчания нацизма были сделаны Целаном, Беккетом, Мерлем, но слово не выходило или выходило измученным, их герои не живут, а выживают, попытки выйти из молчания травмировали слово и говорящий не мог достичь полной свободы. Молчание, не разрешившееся полноценным словом, исключает возникновение «мира после…», так как полученная травма псевдоморфозно оказывается включена в этот чаемый мир, в результате чего будущее оказывается прошлым, идущим по кругу. Так было у нас в 1970-х, отмеченных косноязычием, что отмечено у Тарковского, Бродского, Ерофеева и многих других. В любом высказывании чувствуется значительное усилие, необходимое, в том числе и для преодоления официоза, цензуры. На это усилие были способны лишь мастера, те, кто не мог не говорить. Остальные исчезли или опошлились. Интересно, что сегодня, при всем внешнем ощущении свободы высказывания, активного говорения, на самом деле мы переживаем эпоху дребезжащего молчания. Если всмотреться и вслушаться, то почти все, что так или иначе говорится в публичном пространстве, все равно относится к области молчания - крики, мат, ругань, официальные документы, обвинения, заявления ничего на самом деле не объясняют, не толкуют, не выражают, не осмысляют, не говорят. Бессилие слов, эквивалентных молчанию, закономерно вызывает к жизни агрессию, недовольство, внутреннее напряжение, повсеместное ощущение, что тебя никто не слышит, что ты одинок и никому не нужен. Это происходит прежде всего потому, что социальное пространство заполнилось журналистами, блогерами, аналитиками, критиками, «общественными деятелями», политиками. Им объяснили, что теперь свобода и надо говорить. К ним обращались, у них спрашивали, с ними разговаривали так, словно у них есть суждения и они сами в это поверили. Поверили, не понимая, что никаких оснований для этого нет. Что они сделали, что решили, чем завоевали свое право иметь суждения? Идиоты и бездари не могут иметь суждений. Однако они уверены, что это не так и очень хотят говорить, высказываться. И вот здесь тезис об отсутствии суждений получает самое убедительное доказательство. Никто из них не в состоянии никому ничего сказать. Им нечего сказать. Но сильное желание что-нибудь сказать сохраняется. В результате пустота на месте суждений стала заполняться болтовней, руганью, чушью. Вместо однократно высказанных суждений приходится слышать многократное повторение бессмысленного тезиса на разные лады, отчего кажется, что говорят о разном, есть плюрализм. Трескотня, драпирующая молчание, сделала это молчание еще более очевидным и невыносимым. Но они не понимают этого. Говорят, говорят, говорят. Дребезжат…