Якеменко

В честь дня учителя есть кого вспомнить. Мне уже приходилось писать, в каком окружении я рос. Но поскольку я занимаюсь наукой, пишу книги, мне было важно иметь перед собой ученых, отношение которых к делу было бы для меня образцом. И здесь мне повезло. Такие люди были. Первый это Петр Александрович Герасимов – заслуженный геолог России, классик отечественной палеонтологии, коллекционер, библиофил, автор сотен научных работ, организатор и руководитель геологического музея ГУЦР-ПГУЦР. В его честь названы 12 новых видов и 1 новый род ископаемых беспозвоночных мезозоя и палеозоя. Это был типичный научный «отшельник», никогда не имевший семьи, ученых степеней, званий, поскольку его это просто никогда не интересовало. Он жил только наукой. Тщательность подходов к делу была поразительна – один и тот же текст он переписывал по многу раз, добиваясь абсолютной точности формулировок и определений. Он мог часами рассказывать о геологии, палеонтологии, истории, книгах. Память в 90 лет у него была поразительная - он помнил не просто года, но месяцы и дни многих событий. Любовь к книгам жила в нем в буквальном смысле до последних дней. За неделю до смерти, когда он уже не вставал, я показал ему книгу «Коллекционеры старой Москвы». Он проявил к ней большой интерес, улыбнулся, просил приблизить и я, держа книгу над ним, листал страницы, а он вглядывался в фотографии. Любое жизненное явление вызывало у него научный интерес, для него не было ничего случайного, поэтому он любил словосочетание: «Это очень интересно». Как то мы заговорили о смерти (ему тогда был уже 91 год) – он не боялся таких тем в своем возрасте и спокойно рассуждал о том, что будет «когда меня не будет». Я спросил, не боится ли он смерти? Он задумался, потом тонко улыбнулся и сказал: «Нет. Я думаю, это будет очень интересно». Он приближался к смерти именно как ученый, подходил к ней как к последнему и самому интересному эксперименту в своей жизни. Он никого никогда не бранил, не осуждал (хотя поводов было достаточно – его главное детище, геологический музей ГУЦР был просто разгромлен и разграблен), не порицал и это было великой школой отношения к жизни, людям и делу. Еще один человек это Любовь Михайловна Костюхина, кандидат наук, ведущий научный сотрудник Государственного Исторического музея, многолетний друг нашей семьи. Она была ученицей и аспиранткой знаменитого академика Тихомирова (он очень не любил брать в аспирантуру девушек, считая, что они будут все равно рано или поздно заниматься семьей, а не наукой, но сделал несколько исключений – среди них Костюхина и Чистякова), одним из лучших в СССР специалистов по русской палеографии, всю жизнь проработала в отделе рукописей ГИМ. Ей так же был присущ исключительно тщательный подход к делу – мою диссертацию, которую я просто попросил просмотреть, она прочла с карандашом в руках, приложив к тексту несколько страниц замечаний и поправок. Исключительное уважение к учителям (надо было не только слышать, но и видеть, как она рассказывала о Тихомирове), абсолютное неприятие любой халтуры в науке (в 90-х и нулевых она буквально физически заболевала от того дилетантизма, который поселился в гуманитарных науках) верность делу до последнего дня – это все имело какой-то гипнотический эффект. Меня глубоко поразила последняя встреча с ней. Я пришел к ней за день до кончины, когда она уже не вставала. Я всегда чувствую себя в такие моменты абсолютно неуместно и нелепо. И ты и тот человек, к которому ты пришел, точно знаете, что он умирает – о чем можно говорить в такие минуты? После пары дежурных фраз, заменивших приветствие, наступило молчание. И вдруг она слабым голосом начала говорить … о палеографии. О том, какие были споры по поводу тех или иных концепций, каких точек зрения она придерживалась, почему считает, что была права, как важно разрешить те или иные вопросы. Это был реквием – трагический, поражающий до глубины души. Она говорила уже не со мной, а с теми, кого она знала, говорила с наукой и ей было неловко, что она умирает, оставляя ее… Счастливы те, у кого были хорошие учителя. Продолжение следует.