Якеменко

85 лет назад в далекой Елабуге покончила с собой Марина Цветаева. …Я бы хотела жить с Вами В маленьком городе, Где вечные сумерки И вечные колокола. И в маленькой деревенской гостинице — Тонкий звон Старинных часов — как капельки времени. И иногда, по вечерам, из какой-нибудь мансарды - Флейта, И сам флейтист в окне. И большие тюльпаны на окнах. И может быть, Вы бы даже меня не любили… Как точно, тонко и глубоко сказано. Ее поэзия занимается внутренней сутью явлений. Внешние качества людей и предметов, то, что лежит на поверхности, буквальность используются ею как средство приведения к анагогии. Тайному, спасительному смыслу бытия. Ее поэтический образ постигает скрытую суть природы, людей и событий, ломая правила, терзая язык и открывая широчайший простор, на который, как у Мандельштама, вылетает слово. «Впереди густой туман клубится и пустая клетка позади». Страсть, тоска и горечь ее стихов предельно искренни, честны и требуют такой же честности по отношению к ней. Ее сердце «выдышано» строчками, и, вдыхая их, словно чеховский герой, хочется сказать: «Ах, как непонятно, и страшно, и хорошо». Ее слова оторваны от души с мясом, вынуты из самых глубин бытия, из тоски и ужаса бессонных ночей, скучной маеты и бессердечия мира… Идешь, на меня похожий, Глаза устремляя вниз. Я их опускала — тоже! Прохожий, остановись! Прочти — слепоты куриной И маков набрав букет, Что звали меня Мариной, И сколько мне было лет. Не думай, что здесь — могила, Что я появлюсь, грозя… Я слишком сама любила Смеяться, когда нельзя! И кровь приливала к коже, И кудри мои вились… Я тоже была, прохожий! Прохожий, остановись! Сорви себе стебель дикий И ягоду ему вслед, — Кладбищенской земляники Крупнее и слаще нет. Но только не стой угрюмо, Главу опустив на грудь, Легко обо мне подумай, Легко обо мне забудь. Как луч тебя освещает! Ты весь в золотой пыли… — И пусть тебя не смущает Мой голос из-под земли. Она написала это, когда ей было всего 20 лет и жила с этим ощущением, с этим переживанием смерти всю жизнь. Близость, осязаемость смерти заставляла ее ко всему относиться очень серьезно, открывая смыслы там, где никто не мог их увидеть. «Тарелки не могла помыть без достоевщины», - вспоминал Пастернак. Именно осознание смертности помогало ей чувствовать себя настоящей, в точности по Мандельштаму «Неужели я настоящий и действительно смерть придет»? И когда она подошла к последней, роковой черте, она знала, что не обязательно смертью умирать – в нее можно уйти от безумия и отчаяния жизни, где у нее не осталось места, кроме места посудомойки. Пастернак точно сказал, что «Цветаева спряталась в смерть». Жизнь большинства людей строится на неформулируемом предположении, что она будет продолжаться бесконечно. Рамбам называл такую установку безумной, но при этом полагал, что это безумие— необходимая предпосылка развития: действительно, если ты можешь умереть в любой момент, стоит ли строить дворец, который простоит двести лет? Зато, - говорит он, - только благодаря такому безумию в мире вообще существуют дворцы. Цветаева существует только поэтому. Сегодня ее перечитывать особенно важно. У нее есть ответы на невысказанные и даже не оформившиеся, но уже томящие вопросы. Она чувствует нас и открывает нам нас же самих. Она настоящая. В мире сплошных подделок это очень важно.