В этот день 35 лет назад начался августовский путч. В праздник Преображения Господня. Несколько человек сделали отчаянную попытку удержать историю за фалды. Люди, мыслящие не социумами, а отдельными фигурами, подумали, что все дело в Горбачеве, не видя, что он слабая, безвольная, немасштабная личность, не способная сдвинуть с места тектонические пласты времен. Горбачев это доказал с те дни еще раз – и последний. Любой чувствующий, адекватный, стратегически мыслящий политик вышел бы из этой истории героем, взошел бы на плакаты и обложки. Горбачев же проиграл проигравшим. Это надо было суметь изловчиться и подлезть под упавших. У него получилось. Путч дал возможность открыто говорить о том, о чем прежде предпочитали молчать. Что такое наша страна? Как понимать наше современное положение? Кто мы? На что мы способны? Всем вдруг стало понятно, что вернуть СССР к благостным семидесятым невозможно – а как обживать вдруг надвинувшуюся совершенно новую эпоху, никто не знал. Но какая разница? Жизнь – настоящая, новая, живая, хлопотливая, шумная – началась вдруг, никого не дожидаясь. Тысячи людей мотались по улицам, площадям, квартирам, мяли в руках газеты, прислушивались к обрывкам фраз из телевизора, бледные, томные, в возбуждающих воображение предчувствиях. Невозможно становилось жить обычной жизнью. Что делать? Бороться? С кем? За что? Спасать? Кого? Кто мы вообще? Участники истории или ее жертвы? Мало. Всего было слишком мало. Из сдавленной, приглушенной жизни вдруг рванули, минуя свободу, сразу на волю. На простор, бескрайний и понятный только нашей страннической душе. Пастернак говорил, что «причины бывают у кухонных ссор, у великих событий причин не бывает». Поэтому путч не был причиной – он был следствием, за которым сразу началось так много всего, что действительно искать причины становилось бессмысленно. Поэтому и сегодня их все ищут – а не находят. И не найдут. В те дни родилась настоящая политика. Политика как искусство общежития, как законы общей жизни в государстве. Многие впервые тогда почувствовали сопричастность обществу. Люди, которых происходящее не касалось вообще, вышли на улицы, охваченные радостью от принадлежности к народу. На площадях загорелись костры, на которых сжигали то, чему поклонялись и тут же воздвигали временные алтари, на которых кланялись тому, что когда-то сжигали. Это потом из-за рубежа хлынут исстрадавшиеся на чужбине возвращенцы со списками претензий в стране в целом и ее народу в частности. Это потом граждане помчатся от неприхотливых родных осин поближе к уютным Макдональдсам и бензозаправкам, срочно объявившим набор дешевой и счастливой рабочей силы. Это потом зарплату в колхозах будут выдавать навозом и подойниками, это потом будут ваучеры, войны, нищета, трещины в теле государства, апатия, злость и тупая, высасывающая всё безысходность… Все это будет потом. А сейчас тем, кому 50-60 опять 20 и 30… как у Тэффи бегут они по улицам, площадям, лестницам без пути, без дороги и ветер попутный. Машут руками, смеются, радуются. Воля! Хорошо! Дожили все таки! А что там дальше? Да что нам? Что бы ни было. Все сможем, все одолеем, все сделаем! Сделали.