С одной стороны, «чолбон» с якутского переводится как «звезда»; с другой, так назывался совхоз, располагавшийся недалеко от села, где группа «Чолбон» зародилась, и слово музыканты взяли именно оттуда. Вот это сочетание возвышенного и максимально будничного — наверное, важнейшая штука, которую я вытащил из документального фильма о «Чолбоне». В фильме есть прекрасный момент, видимо, откуда-то из архивов «Программы А», на фестиваль которой группа приезжала в Москву в 1990-м (съёмки выступления там тоже есть) — музыканты «Чолбона» сидят где-то за кулисами вместе с Артемием Троицким, тогдашним ведущим программы. Александр Ильин (клавишные, саксофон, один из основателей группы) рассуждает о музыке, вернее, о том состоянии, которое музыканту необходимо найти внутри себя, чтобы музыка получалась, а Троицкий сидит рядом с очень сложным лицом. Драматургия этого момента мне видится такой: вот столичный критик, потомственный советский интеллигент, выросший в соответствующих кругах, и вот музыканты, приехавшие к нему на фестиваль из буквальной деревни в Якутии. И когда они пытаются говорить о музыке, они говорят на совсем разных языках. Критик привык выстраивать вокруг музыки концепции, системы; искать её место в сложной сети социокультурных взаимоотношений, искать в ней самой отражение этих взаимоотношений, разбирать на атомы концептуальные построения музыкантов, анализировать существование и роль музыки в музыкальной среде, в индустрии. Часто получается так, что стараниями критиков над музыкой и вокруг неё вырастают целые воздушные замки сопутствующих концепций — вырастают и объявляются главной музыки ценностью. Мол, только та музыка по-настоящему заслуживает внимания, из которой можно вытащить это всё, та, чьи авторы заранее всё это придумали и предусмотрели, начертили чертежи и вложили их в том или ином виде в свои песни, в свои сопутствующие музыке действия, чтобы мы могли их достать, достроить всю эту удивительную картину и восхититься ею. ⬇️⬇️⬇️