Владимир Варава

«Мы имеем нужду в медиках, химиках, технологах, – но весьма сомнительно, чтобы появление в отечестве нашем русских Кантов и Фихте принесло какую-либо оному пользу. Отвлеченные науки, как например метафизика и другие, принадлежат, так сказать, к роскоши ума человеческого; а роскошь сия, не ограниченная пределами умеренности и не приспособленная к нуждам народа еще нового, не может не быть вредна для оного. Я не говорю, что надлежит запретить преподавание наук отвлеченных и уничтожить кафедры оных, при университетах учрежденные; но полагаю, что необходимо нужно бы было заключить преподавание сие в пределы, самим правительством назначенные и резкими чертами отделенные от всякого самовольного лжемудрствования». Так писал в 1826 г. Николаю I в своей записке «О народном просвещении в России» попечитель Харьковского учебного округа, действительный статский советник Алексей Алексеевич Перовский, он же русский классик, автор бессмертной «Черной курицы, или Подземных жителей» Антоний Погорельский. Так что у министра народного просвещения Российской империи князя Платона Александровича Ширинского-Шихматова, сказавшего, что вред от университетской философии возможен, был предшественник, который говорил об этом еще за четверть века до него. А в повести «Двойник, или Мои вечера в Малороссии» Погорельский выразил свое отношение к немецкой философии так: «В то время отвлеченная и запутанная философия Канта и Фихте была в большой моде в немецких университетах, и студенты, с свойственным неопытному юношеству жаром, предавались занятию наукою, которую и сами изобретатели едва ли понимали». Откровенное неприятие «отвлеченных» начал новейшей немецкой философии и ее механической пересадке на русскую духовно ей чуждую почву было у Антония Погорельского таким же, как и у Пушкина, сказавшего Дельвигу про немецкую метафизику: «Бог видит, как я ненавижу и презираю ее». И это не какие-то случайные выпады ревнителей русской патриархальности. Речь идет о самых больших именах русской культуры. К тому же, Погорельский сам выпускник Московского университета, получивший по окончанию степень доктора философских и словесных наук, знал толк в предмете, о котором писал государю. История одна и та же, длится уже уйму времени: есть какая-то захолустная, подражающая западным образцам «университетская философия», от которой кроме пагубного иноагентского влияния никогда никакой пользы не было; и есть большая русская философская культура, представленная самыми значимыми именами, к университетской прозападной среде, не имеющая отношения.