Владимир Варава

Смерть и детство в своей неразрывности и есть первый и главный вопрос философии, первая философская тема. Это есть откровение русской метафизики детства, которая глубоко и несистемно (и это большое ее достоинство) представлена у многих значимых авторов. Например, Мандельштам пугающе смело сводит детство и смерть: О, как мы любим лицемерить И забываем без труда То, что мы в детстве ближе к смерти, Чем в наши зрелые года. Один из самых философски пронзительных поэтов поставил задачу: надо вникнуть в вершину смерти, поскольку она совпадает с вершиной детства. Должны соположиться две вершины. И тогда увидишь, что «мир прекрасен». Произойдет схлопывание взрослого миропорядка, в котором, как сказал А. Ремизов, все «рабы Эвклида», поскольку в нем есть смерть, есть необратимость, есть жесткий детерминизм. И есть та всеотравляющая скука и пошлость, которая еще «до смерти» и которая хуже самой смерти. Точка смерти совпадает с точкой детства; это есть иной порядок вещей, в котором смерть, это «только какой-то срыв, но никакой конец». Не конец, как мыслится эвклидовым рабам, но срыв, обрыв, обвал, провал…В котором может тоже нужно что-то увидеть. Смерть, как уже богословски говорит С. Булгаков, надламывает ствол, но не уничтожает его. В этом смысле детство – это антитеза всему взрослому миру, всему этому бессмысленному и ничтожному проекту. Через детство можно приблизиться к смерти, чтобы узреть истину. Но для этого нужно исполнить евангельскую заповедь: «будьте как дети». Метафизика детства русской философии в этом смысле не одно из ее направлений, наряду с всеединством, имяславием и проч., но та корневая и неустранимая «детскость» русского ума и души, которая во многом и определила особенности русской жизни и русской судьбы.