Дом Птицеводсоюза на Маросейке в Москве, 1929–1930
Друзья шлют мне ссылки на фотоконкурс, где можно выиграть миллион за лучший снимок того, как хорошеет Москва. Участвовать я не планирую, хотя среди 19 объектов, отобранных для съемки, есть отреставрированный клуб фабрики «Свобода» (он же «Родина», он же «Москва») архитектора Константина Мельникова.
Но у меня вот какой вопрос: можно ли этот миллион потратить, например, на замену окон в конторском здании Птицеводсоюза на Маросейке — рядом с хорошеющим Политехническим музеем? Много лет этот чудовищный зелёный цвет оконных рам (1) вырывает глаз (я уверена, не только мне). Его и фотографировать не очень хочется. Разве что за миллион.
Идея, куда деть эту сумму, родилась вчера. Я случайно оказалась на этом перекрёстке, когда солнце на пару минут разорвало плотное ноябрьское небо, и через силу сделала этот кадр. А потом нехитрыми манипуляциями с ИИ перекрасила рамы. Ну и мечтать так мечтать — стены тоже 🙈
Кстати, в исходном варианте фасады, созданные по проекту Владимира Цветаева и Михаила Мотылёва, были серыми (5). Вот как они описаны в журнале «Строительство Москвы», №3, 1930:
«Угловая часть поддерживается рядом круглых колонн, искусственно утоньшенных чернотой угольной крышки и выполненных без капителей.
Угол Лубянского проезда и Георгиевского
переулка разрешен в
спокойных, выдержанных тонах.
Здесь автор стремился достигнуть правильного чередования зеркальных поверхностей окон и серой массы мраморной крошки».
А вы на какой вариант потратили бы миллион?
Читать больше «Вестника конструктивизма»
Мосснабсбыт + «Друзаг», 1933
Давно присматривалась к этому участку на 3-й Тверской-Ямской улице.
Длинная терракотовая часть — это дом №26, а узкая серая — дом №24.
Оба построены по проекту малоизвестного архитектора Александра Модестова.
Визуально всё говорит, что это один дом, разделённый на два адреса. Посмотрите на характерные подъезды (3,5,6, люблю этот приём с закруглением, есть в нём что-то интернационально-функционалистское) или повторяющийся, хоть и в разном порядке, паттерн узких окон (4). Однако разные не только адреса, но и заказчики: длинный двухподъездный дом построен для Мосснабсбыта, а его одноподъездный сосед — для германо-советского акционерного общества семеноводства «Друзаг» (Deutsche-Russische Saatbau Aktiengesellschaft).
«Друзаг» сам по себе — интересный персонаж из экономической истории Советского Союза периода концессий. Общество работало в формате ограниченного во времени государственно-капиталистического сотрудничества: СССР как акционер получал валюту, оборудование, технологии и рабочие места, а зарубежный акционер — доступ к советскому рынку и гарантированный срок для окупаемости вложений. Свои сельскохозяйственные дела эта концессия вела в Донской (сейчас Ростовской) области, которая была в те годы территорией аграрных экспериментов. Один из примеров таких опытов — Зерноград, о котором я рассказывала в канале раньше. В Москве, вероятно, жили и работали административные сотрудники. Во дворе дома для них даже был построен гараж!
При этом к моменту сдачи дома дела «Друзага» шли уже неважно, у властей к нему были вопросы, и в 1934 году этот концессионный договор был расторгнут.
Ну а что такое Мосснабсбыт — вроде бы понятно из названия.
В общем, для меня такая кооперация двух заказчиков, на первый взгляд, не связанных друг с другом — загадка.
А ещё прямо напротив этого комплекса стоит жилой дом Совета народных комиссариатов и Совета труда и обороны (7), построенный в 1934 году. Кажется, что это должно быть роскошное номенклатурное жильё, но здание выглядит довольно скромно. Зато вместе с соседями оно образует приятный и соразмерный человеку фрагмент городской среды Москвы начала 1930-х.
Читать больше Вестника конструктивизма
Читаю новости и репосты о реставрации Шуховской башни. Понимаю все эмоционально сильные и хорошо написанные тексты — их аргументы работают на все сто. Потом открываю по ссылкам сложные специализированные статьи и, скрипя мозгом, принимаю их тоже.
Шуховская башня строилась не как произведение искусства, а как инженерная конструкция. Живи Шухов на свете столько, сколько уже живёт башня на Шаболовке, мне кажется, он без колебаний сам лично руководил бы её реконструкцией каждый раз, когда нужно было бы обеспечить продолжение эксплОатации, как писали в шуховские времена. Менял бы старые железо, заклёпки и болты на новые легко и решительно. Но нам, потомкам, достались муки выбора (выбор при этом иллюзорный, а муки — нет), потому что теперь в башне соединилось две сущности. Мы видим в ней произведение инженерного искусства.
Походив по разным ссылкам, я задумалась на статье, в которой описаны результаты последнего обследования состояния башни и анализируются два сценария действий.
Первый пугает: полная замена конструкций. Башню разбирают до винтика и собирают заново из новых элементов, в точности повторяющих чертежи Шухова. Уходят вековые трещины, коррозия и ошибки монтажа. Новый металл пригоден для сварки, поэтому чинить будет легко. Ресурс — больше ста лет. Прагматичный и инженерно надёжный проект, который гарантирует долгую жизнь в узнаваемом силуэте. Оригинальные проржавевшие уголки, помнившие руки первых монтажников, исчезают. Башня становится идеальной копией самой себя.
Второй как будто успокаивает: комбинация подлинного и современного. Заменяют лишь те элементы конструкции, которые после обследования признаются совсем нежизнеспособными. В комбинации есть риски, потому что старые и новые материалы по-разному свариваются, эксплуатационная надёжность из-за этого ниже, а ремонт будет требоваться чаще. Зато формально соблюдается требование охраны памятника — сохраняются все пригодные подлинные фрагменты. Несмотря на возможную сложность точной обратной сборки, ценой компромиссов в безопасности и долговечности вещественная история башни продолжается.
Но дело в том, что любой сценарий исходит из того, что подлинные материалы конструкции башни — сегодня не предмет охраны. И выбор между ними превращается не в выбор ценностей, а в выбор степени замещения. Я не знаю, что единственно верно, и не особенно верю, что на этот выбор можно повлиять, хотя письмо на archi.ru подписала. Потому что как минимум мне понятно, что прежде чем идти по любому из этих путей, справедливо было бы защитить всю башню охранным статусом, а проект реставрации/реконструкции сделать публичным. Шухов строил свою радиобашню для всех — для людей и радиоволн, для нового мира. Всем! Всем! Всем!
А ещё меня тревожит не только технология, но и риск смены смысловой функции башни. Лифт на отдельном фундаменте (панорамный?), смотровые площадки с видом на аритимический, истыканный высотками московский горизонт… Чем ещё в процессе прокачают и будут окупать это место? Мы не видим деталей проекта.
Если реконструкция будет идти в типичной для сегодняшней Москвы логике масштабной коммерческой переупаковки, башня начнёт восприниматься как аттракцион вроде колеса обозрения на ВДНХ в составе торгового центра.
Такого инженер Шухов точно не заслужил.
Читать больше «Вестника конструктивизма»
Гараж для грузовых машин на Новорязанской улице в Москве
Один из удивительных отпечатков, оставленных в Москве Константином Мельниковым. Автору —136, а гаражу — 100.
Строить его начали в 1926 году для Московского коммунального хозяйства. Как и положено легендарному творению легендарного автора, гараж обладает не только примечательной формой (здесь даже можно вообразить, что это подкова с копыта тяжеловоза, которая силой времени и прогресса превратилась в половину покрышки колеса грузовика), но и собственной мифологией. Так, долгое время считалось, что проектировать крышу гаража Мельникову помогал Владимир Шухов. Однако фактического подтверждения сотрудничеству именно на этом проекте не нашлось.
Зато из каталога «Москва на стройке» я узнала, что соавтором Мельникова был архитектор Павел Моргунов. У Моргунова есть и собственная известная постройка — гараж Академии наук СССР (1936) на улице Вавилова (инженер Юрий Фельзер). Известен этот гараж, правда, скорее печально: кажется, ему придётся уступить место молодым деловым — там хотят построить бизнес-центр. О том, почему это печально, например, писала в своём гаражном канале Ольга Шурыгина. Но это другая история.
Здание мельниковского гаража с 2022 года находится на реконструкции. Когда она закончится, внутри откроется Московский музей транспорта. Вокруг этого процесса было много шума, причём отнюдь не строительного: например, местные жители, на глазах у которых всё начиналось, тревожились, что от исторического здания ничего не останется. Я ездила к гаражу в разгар работы зимой 2023 года и вид пустых стен с надкусанными кирпичами меня огорошил. А летом 2024 года я застала его в лучах красивого августовского солнца. Меня тогда этот свет успокоил. На этих архивных фотографиях именно он.
С тех пор я не была там. Открытие музея обещали и в 2024, и в 2025, и в 2026 году.
А вдруг в оставшиеся до конца года пять месяцев наконец можно будет попасть и в гараж на Новорязанской, и в дом архитектора в Кривоарбатском переулке, где тоже вот-вот обещают открыть двери? Когда ещё, если не в день рождения Мастера, загадывать такое желание ❤️
Читать больше «Вестника конструктивизма»
На прошлой неделе получила свой экземпляр «Москвы на стройке» Александра Дуднева и Константина Гудкова.
Это не первый случай, когда я вижу свои фотографии напечатанными, но и не настолько частый, чтобы не волноваться. Беря в руки книгу, которую собрал и написал @center1931, я испытала то чувство, когда буквально входишь в историю. Потому что этот фундаментальный труд не может не повлиять на всех, кто изучает архитектуру Москвы, кто решает, быть ей или не быть, кто сохраняет и кто уничтожает. И, главное, — он точно объединит всех, кто её любит.
Авторы пишут:
«Нас вдохновила мысль, что абсолютно все, кто любит архитектуру и историю, смогут с помощью нашей книги сделать собственное исследование — найти в ней свой дом или район, а потом пуститься в путешествие по старым журналам и архивам».
Это работает! Сначала я, конечно, книгу осязала — держать в руках такое необычно:) Разобравшись в навигации, бросилась искать здания, на которые смотрела с опорой на неявные гипотезы и собственные ощущения. Потом стала изучать окрестности дома и работы. Временами это было как найти наконец в интернете музыку, которую ты можешь только напеть сам себе:)
Иными словами, если вы давно хотели задать мирозданию (или миру и зданию?) вопрос: а что это такое я вижу каждый день на своём пути, то «Москва на стройке» — возможность превратить это «я видел» в «я знаю».
Едва ли не равновесной каталожной части по значимости лично для меня оказалась Пояснительная записка. Её я всё ещё читаю и усваиваю внутри себя как курс лекций. Этот текст — книга в книге. Он не просто раскрывает методологию и описывает понятийный аппарат, это программный документ, который обозначает проблематику объективного изучения истории архитектуры, честно и прямо ставит сложные вопросы об отношении общества и со-общества к конструктивизму и архитектуре 1917–1941 годов. И в то же время читается как искреннее, небанальное признание в любви к теме.
Теперь про моё скромное участие. Моей задачей было сделать около 20 фотографий жилых, общественных и промышленных зданий. Весной-летом 2024 года я почти еженедельно отправлялась в небольшие экспедиции со списком адресов. Одни объекты были мне хорошо знакомы (например, рядом с одним я работаю, рядом с другим — живу), другие я знала, но не видела вживую, а часть стала открытием. Некоторые съёмки завели меня в места, где я никогда не оказалась бы, если бы не книга — например, кабинет замдиректора школы «Табакерки» или подвал и солярий дома ОЖСКТ «Основа». Каждое здание рассказывало мне свою историю — через доступные источники и эмоции, которые я ловила, обходя его. Теперь, когда я вижу в Пояснительной записке разделы про истории, рассказанные домами, внутренне улыбаюсь этому совпадению.
Огромное спасибо @center1931 за то, что доверили мне эту часть в своей большой работе. «Москва на стройке» — не просто каталог. В руках читателей — город. Возможно, даже самая уязвимая его часть. Самое время всмотреться, увидеть за стенами жизнь и построить здесь свою собственную историю.
Читать больше «Вестника конструктивизма»
Дворец печати «Азернешр» в Баку, 1933
Если вы были в Казани, значит, гуляли по улице Баумана и видели раскрытую книгу местного Дома печати (2,5). Герой этого поста — бакинский Дворец печати — с той же книжной полки. Оба здания спроектировал архитектор Семён Пэн. Минимум три общеизвестные его работы созданы для полиграфической промышленности: помимо домов печати это ещё и московский клуб «Рот Фронт» из предыдущего поста. Возможно, поэтому за Пэном закрепилась слава отраслевого архитектора, а газета «Красная Татария», освещая в августе 1929 года строительство в Казани, назвала его «инженером-полиграфистом».
Но вернусь в Баку. «Азернешр» — это азербайджанское госиздательство, с 1924 года выпускавшее учебную, художественную и агитационную литературу. Растущим тиражам не хватало мощностей, и в 10-ю годовщину революции, 8 ноября 1927 года в Баку торжественно заложили фундамент нового полиграфического комбината.
Долгожданная стройка началась только через три года, но СМИ в предвкушении писали, что «это здание должно было быть самым интересным в Баку» («Революция и культура», №7–8, 1930).
Здание сразу назвали Дворцом. Во-первых, размах — 6,2 тыс. кв. метров. Во-вторых, инновации — Пэн спроектировал длинный печатный зал (8) и брошюровальный цех рядом, чтобы оптимизировать логистику — тяжёлую продукцию не нужно было таскать между этажами, и продумал освещение, чтобы получить больше естественного света без нагрева солнцем. Стены планировалось возводить из прогрессивного стройматериала — пемзошлакобетона. Наконец, проект предусматривал важную для ударного труда инфраструктуру — от душевых до собственной фабрики-кухни на 1500 обедов. Плюс клубно-досуговую часть с двухъярусным залом собраний, а также полезные во все времена элементы соцпакета в виде яслей для малышей.
По конструктивистской классике здание эксплуатировалось полностью: летом на крыше (7) издательского корпуса площадью 400 кв. м работала киноаппаратная — не книгой единой жили печатники и редакторы. А на первом этаже этого корпуса (1), который, кстати, был не серым, а розовым, находился образцовый книжный магазин с кофейней. Эффектные полукруглые балконы (4) подсвечивались софитами, а угол — неоновыми трубками. Ну разве не дворец?
За многовековую историю в древнем городе, конечно, накопилось много чего любопытного. Но Дворец печати «Азернешр» действительно теперь в топе самых интересных зданий. И хотя не все элементы проекта Семёна Пэна дошли до нас в исходном виде — например, давно нет шедовых фонарей (9) над производственным корпусом, спустя почти 100 лет корешок этой книги по-прежнему выделяется в архитектурной библиотеке Баку 📚
Читать больше «Вестника конструктивизма»
Клуб типографии «Красный пролетарий» (клуб «Рот Фронт») в Москве, 1930
«Красный пролетарий» — классическое конструктивистское сочетание объёмов, которое выглядит так, словно детали Lego ссыпали в коробку в форме корабля. За почти столетний рейс «нос» и «рубка» поменялись местами: изначально нижняя часть была закруглённой, а сверху был куб с террасой (7, 8). Козырёк тоже сменил курс — когда-то он заботливо укрывал вход, а теперь бессмысленно нависает над окном.
Даже с учетом изменений мне это здание архитектора Семёна Пэна кажется красивым, а вот современники приняли его в штыки и в 1932 году разносили и внешность, и внутренний мир клуба.
Главная претензия — идеологическая: форма парохода, видите ли, поддерживает буржуазную эстетизацию машины и даже отсылает советского человека в сад к итальянскому поэту д’Аннунцио (приближенному Муссолини, у которого в саду стоял кусок крейсера). Красному пролетарию, который на досуге идёт в клуб имени германского рабочего движения, это всё, конечно, чуждо.
Планировке досталось за всё сразу: зал маловат (552 места на 2,5 тыс. работников типографии), кружковая часть нарезана нерационально, спортзала нет, звукоизоляция хромает. Удачным тогда признавали только цветовое решение интерьеров в бодро-цитрусовой гамме, включавшей лимонно-жёлтый и померанцевый. Кстати, вполне померанцевый цвет сегодня можно наблюдать снаружи:)
Раньше я работала на Краснопролетарской и каждый день ходила мимо клуба. Потом бывала тут только случайно, вот как в последние зимние дни на фото. А на днях поняла, что на границе февраля и марта ухитрилась снять два здания не самого плодовитого архитектора в двух странах. Так что следующий пост тоже будет про проект Пэна.
Источники фото в комментарии
«Вестник конструктивизма»
Традиционный апрельский пост, в котором встречаются конструктивизм и кино 🎥
Ежегодно к дню рождения уважаемого мною режиссёра Андрея Тарковского я ищу точки, в которых можно связать его жизнь и творчество с архитектурой конструктивизма. И такая точка снова спрятана в дипломной картине Тарковского «Каток и скрипка» (1960).
Это очень московский по атмосфере и видам фильм. БОльшая часть действия происходит в одном дворе, вид из которого точно определяет место съёмки: Ростовская набережная. Рабочий Сергей с напарницей усердно закатывают его в асфальт на двух ярких тяжёлых катках. А вот вид внутрь двора долго был для меня загадкой.
Оказалось, что асфальтируемый двор снят одновременно в Москве и… Ереване! Из этого московско-ереванского двора по тёплому асфальту маленький скрипач Саша топает в музыкальную школу в арбатских переулках. В арке Сергей и Саша замышляют поход в кинотеатр «Заря», роль которого «играет» здание в Ереване. А на заднем плане в кадре возникает вполне себе жемчужина ереванского конструктивизма — дом РЖКТ «Интернационал» 1932 года постройки.
Весь этот уютный московский мир находится на одном ереванском перекрёстке. В прошлом году я дважды была на нём, зашла через арку во двор и нашла там дерево, снимавшееся в кино; выпила бокал вина в «кинотеатре» (потому сейчас в нём находится ресторан Machar) и сфотографировала конструктивистский «Интернационал» на плёнку. Вот только так и не нашла ответа на вопрос: для чего Тарковский склеил Москву и Ереван в одних сценах?
Зачем дипломнику ВГИКа такая сложность? Напомню: в кадре два катка не базового цвета, три актёра, а между склейками — около 2 тысяч километров и три часа полёта. Возможно, это была учебная задача — визуализировать в кино драматургический принцип трёх единств.
Бесшовно соединить два города в одних сценах, чтобы зритель не заметил. А зритель оказался въедливый:)
Короткометражку «Каток и скрипка» я вам в прошлый раз рекомендовала. Ереван тоже рекомендую. Ну а конструктивизм вы и так уже любите, раз читаете этот пост:)
Все фото в посте мои, скриншоты из «Кинопоиска».
История темы — в комментарии.
Дом физкультуры «Динамо» в Екатеринбурге, 1929–1934
В Екатеринбурге я была не однажды и каждый раз находила там конструктивистскую архитектуру, которую не видела в предыдущие поездки. На прошлых выходных оказалась в городе в четвёртый раз и тоже видела новое. Но поделиться хочу не находками, а фото здания, которое входит в число символов свердловского конструктивизма наряду с Белой башней и гостиницей «Исеть». Просто потому что зима+снег+Урал =💙
Бело-голубой кораблик «Динамо» пришвартовался на берегу городского пруда почти 100 лет назад и до сих пор остаётся, на мой взгляд, самым красивым зданием в этой части города. Простите, поклонники дома Севастьянова:)
Вообще-то корабля здесь даже три. Крытый переход (7) соединяет два длинных, вытянутых вдоль берега корпуса. Как будто впереди белоснежный лайнер (1,4–6), а за ним — буксир (2,3), тоже белый и очень симпатичный, как герой детского стихотворения Иосифа Бродского.
Третьей идёт каравелла трибун стадиона (8). Они не относятся к застройке того времени (хотя стадион здесь вообще чуть ли не первым был заложен) и построены в 1960-х, но выглядят гармонично.
Всю жизнь комплекс сохраняет не только назначение, но внешний вид. Чего не скажешь об интерьерах — я внутри не была, но, по книжным данным, они перестроены.
Внутренняя перестройка логична — она помогает кораблям «Динамо» оставаться на плаву и отвечать смене эпох. При этом в комплексе сохранился, например, стрелковый тир — когда-то архитектор Вениамин Соколов запроектировал в северном корпусе («буксире») длинные коридоры именно для этой дисциплины. А вот курительная комната в южном («лайнере») наверняка превратилась в какой-нибудь офис. «Спортсмены не курят», — говорит советский плакат из 70-х, списанный явно с динамовца (10).
Ленинград. Главный павильон стадиона «Динамо»,1934, и работы Николая Дормидонтова, 1930-1940-е
В 1930-х стадион «Динамо» на Крестовском острове — центр спортивной жизни Ленинграда. Инфраструктура комплекса позволяла использовать его круглый год. В тёплый сезон здесь кипели футбольные страсти, в том числе всесоюзного масштаба: с 1936 года стадион принимал матчи чемпионата СССР, собирая до 12 тысяч зрителей. Зимой поля захватывали хоккеисты и лыжники. А болельщики всегда могли согреться в специальных помещениях под трибунами и в главном павильоне, который сейчас известен как ресторан «Грелка». Название, кстати, отражает не только форму, но и суть: журнал «Архитектура СССР» в 1934 году прямо так и писал — «в головном павильоне [находится] грелка-буфет с рядом комнат для культурного отдыха».
В 1935 году на стадионе работал художник Николай Дормидонтов. Возможно, мастерскую ему оборудовали как раз в светлых культурных комнатах «Грелки» (где ещё писать, если не здесь?), и он создал тут картину «Футбольный матч СССР — Турция». Сохранилось лишь чёрно-белое фото эскиза (3), но можно предположить, что полотно продолжило серию футболистов с другой его знаменитой работы — «Спартакиада Балтфлота» (4).
Поля стадиона остаются важным местом для ленинградцев и в блокаду— они превращаются в огороды. Дормидонтов не уезжает в эвакуацию и описывает жизнь родного города в щемяще выразительной графике (5).
А что футболисты? И они здесь — вот, воскресным майским днём выходят на запасное, не засаженное картошкой поле стадиона. С авангардных трибун за игрой динамовцев и команды Ленинградского металлического завода наблюдают около 400 зрителей, в основном пациенты соседнего госпиталя. Матч завершается со счётом 6:0 — вратарь хозяев Виктор Набутов не дал гостям распечатать свои ворота.
Встреча состоялась в последний день весны 1942 года. За 606 дней до полного снятия блокады Ленинграда. Через 70 лет у здания «Грелки» установили памятник «Футболистам блокадного Ленинграда» (7,8).
Победила жизнь.
Водолазный техникум ЭПРОН в Балаклаве, начало 1930-х
Экспедиция подводных работ особого назначения (ЭПРОН) была основана в 1923 году и несколько раз меняла ведомственную принадлежность, но не профиль — подъём затонувших судов. По сути, в 1920-х это был официальный поиск подводных кладов в интересах государства. Кадров и технологий для этого немного авантюрного, но сложного процесса требовалось всё больше и Балаклавская бухта оказалась идеальным местом для создания первого в СССР учебного заведения с таким профилем.
Сначала техникум размещался в дореволюционной гостинице, а в 1930-1932 годах для него построили новое здание по проекту архитектора Владимира Ретлинга (1,2). Он же спроектировал стоящий рядом дом культуры ЭПРОН (3). Его достроили в 1939 году в виде, пожалуй, далёком уже даже от постконструктивизма.
Кроме аварийно-спасательных работ выпускники ЭПРОН время от времени занимались и другими делами. Например, эти подводные кадры помогали киношникам проводить подводные съёмки. В 1935 году вышел на экраны фильм Владимира Брауна и Исаака Менакера «Сокровище погибшего корабля» (4), где главный герой — собственно, водолаз ЭПРОН, а сюжет (авантюрный!) раскручивается вокруг подъёма английского корабля со дна Чёрного моря, то есть реальной работы организации. Смотрите, какой классный киноплакат нарисовал для этого кино художник-график Николай Хомов (5). В фильме много отличных по тем временам съёмок под водой — операторский успех Соломона Беленького. Надводная же часть очень интересна как историческая хроника жизни у моря с дейнековским оттенком.
Кстати, о Дейнеке — и его в этом гипертекстепосте можно упомянуть:) Фильм начинается матчем ватерполистов у водной станции «Динамо», самой знаковой и, что важно, сохранившейся конструктивистской постройки Севастополя (6,7). Художник не раз роскошно и солнечно изображал это место на своих картинах. А я — скромно снимала на плёночный «Любитель» (8-10).
Кинотеатр «Большевик» в Кировске, 1932
Садясь за архитектурные итоги года, меньше всего хочу говорить про то, что мы потеряли. Поэтому напишу про вновь обретённое — в моём любимом заполярном Кировске в декабре 2025 года завершилась реконструкция конструктивистского кинотеатра «Большевик» 1932 года (1). Посмотрите, как смогли сохранить и восстановить, казалось бы, не самый актуальный объект. За этим процессом я слежу уже несколько лет (2) и очень рада, что он завершился. Ну почти:)
«Большевик» открылся, когда Кировск ещё был Хибиногорском. Автором проекта считается Иван Князев, построивший похожие кинотеатры в Ярославле и Рыбинске. Хибинская стройка была совместной: трест «Апатит» + Союзкино. В какой-то момент Москва прекратила финансирование и проект заморозили (в условиях Арктики звучит каламбуром 🥶), но вмешался товарищ Киров, который Хибиногорску очень благоволил и даже дважды приезжал сюда из Ленинграда. Деньги нашли, и 7 ноября 1932 года «Большевик» показал первым зрителям «Путёвку в жизнь».
В 1936 году здание расширили и надстроили. Нынешний вид кинотеатра соответствует именно этому периоду.
Итак, целую неделю в конце декабря я фотографировала обновлённый «Большевик» снаружи (5-8). Особенно манил меня восстановленный круглый застеклённый тамбур входа — он уже давно был заложен, но на старых фото выглядел классно, такой лёгкий привет ДК им. Зуева в Москве (3-4). Перед отъездом наконец зашла внутрь (9-10). Конечно, там нет ничего оригинального, однако очень круто, что уникальный конструктивистский объект за Полярным кругом сохранил первоначальную функцию: здесь смотрят кино, играют в игры и общаются. Я, например, посмотрела на потолке купольного кинозала-планетария мультик про космос. Надеюсь через год вернуться, попасть на закрытый пока второй этаж и узнать, что же будет в башне:)
В наступившем году желаю и зданиям, и людям больше хороших историй! Пусть в жизни всё будет лучше, чем в кино ❤️
Историческое фото: МВЦ «Апатит»
Комплекс общежитий Коммунистического университета нацменьшинств им. Мархлевского в Москве, 1929–1931
Кажется, близится развязка в истории одной из самых грандиозных конструктивистских заброшек Москвы. В ноябре как-то незаметно прошла в СМИ информация о том, что ОКН регионального значения «Жилой корпус 1929–1931 гг., арх. Г.М. Данкман при участии М. Русановой, П. Симакина» продан с торгов девелоперу, которому теперь предстоит решить, что делать с таким потрясающим участком в самом сердце столицы (на фото 7 — вид на него с Таганки).
Очевидно, что и почти 100 лет назад проектировать масштабную застройку такого сложного места было непросто. В конкурсе на строительство общежития участвовали всего два проекта — Григория Данкмана и Бориса Кондрашова. В журнале «Строительство Москвы» №6 за 1929 год подробно, с таблицей, описаны плюсы и минусы обоих. На условиях доработки победил проект Данкмана — несмотря на критику «парадной» части, выходящей в Петроверигский переулок, его чёткую конфигурацию в целом признали удачной. Конфигурации Кондрашова же досталось за «причудливость», тесный двор и недочёты в освещении помещений, кроме коридора. Его проект — на фото 8.
В наше время одну часть трёхступенчатого здания занимает общежитие МГЛУ, другую — офисы. А третья заброшена уже почти 20 лет: в середине нулевых здесь началась реконструкция с усилением каркаса, потом случился пожар и всё завесили сеткой, под которой с тех пор зябнет печальный скелет. Тогда же часть кирпичных стен заменили на блочные, изменив форму окон, из-за чего этот скелет выглядит какой-то поздней пристройкой.
Кстати, в 2017 году архитектурное бюро T+T Architects делало исследование перспектив и примерный проект реконструкции этого конструктивистского памятника (9). В этом светлом будущем общежитие КУНМЗ становилось отелем с магазинами на первом этаже и рестораном на последнем.
Теперь главная интрига — судьбу какого конструктивистского объекта повторит это здание. Будет снесено ради элитной новостройки, как Таганская АТС; возродится, как дом Наркомфина, или замрёт над пропастью, как недавний герой соцсетей дом-коммуна треста «Хладстрой»?
Источники фото — в комментарии
«Сенар» — вилла Сергея Рахманинова в Люцерне, 1930–1933
Изредка я пишу в этом канале о зарубежных примерах архитектуры 1920–1930-х годов. Конечно, стараюсь говорить прежде всего о том, что видела своими глазами. Например, в нём есть немецкий Гропиус или финский Аалто. Но сейчас хочу показать швейцарскую архитектуру, которую не видела, но услышала:)
Была вчера на Третьем концерте для фортепиано с оркестром Сергея Рахманинова. Неожиданно впечатлилась. Пошла читать про историю создания этой музыки и в процессе обнаружила, что великий русский композитор, оказывается, ценил новаторские формы не только в звуке.
В 1930 году Рахманинов приобрёл участок на берегу озера в Люцерне, чтобы построить там дом для своей семьи. Проект выполнили швейцарцы Альфред Мёри и Карл Фридрих Кребс, которые, судя по тому немногому, что есть в интернете, работали в стиле ар-нуво. Для Рахманинова же они создали простой и ясный функционалистский проект. Снаружи — сочетание кубических объёмов, плоские крыши, большая площадь остекления, внутри — продуманная планировка и оснащение. Вполне в духе Баухауза. Из сохранившихся документов, связанных с проектированием и строительством дома, известно, что композитор был довольно погружён в процесс, вникал в детали, то есть идеи архитектурного модернизма явно были ему интересны. В 1934 году семья Рахманинова приняла объект, который получил название по именам своих владельцев — СЕргей и НАталья Рахманиновы.
Изначально фасады здания были окрашены в жёлтый цвет. Через несколько лет после окончания строительства их перекрасили в белый. На мой взгляд, это делало виллу идеальным творением своего времени, и я очень люблю такие белые дома. Но сегодня дом стоит в исходном виде и тоже выглядит хорошо.
Такая вот застывшая музыка.
А ниже — немного других небольших белых домов 1920-1930-х годов, о которых я рассказывала раньше:
📌 Дом писателя Николая Островского в Сочи, 1936 (в этом же посте — дом архитектора Мирона Мержанова в Кисловодске, 1927 и дом художников Василия Кандинского и Пауля Клее в Дессау, 1926)
📌 Дом архитектора Константина Мельникова в Москве, 1927
📌 Дом архитектора Алвара Аалто в Хельсинки,1936
Источники фото в комментарии
edited
На днях уважаемые коллеги прислали фото с лекции «Почему конструктивизм актуален сегодня?» в Еврейском музее. На одном из слайдов — цитата из материала о московском конструктивизме, который три года назад я готовила по просьбе одного издания. Забыла уже, что был такой опыт! Тогда к дедлайну я написала лонгрид с расчётом на редактуру, и было даже интересно, что получится. Но его поставили на сайт как есть.
Конечно, и тогда, и сейчас я поредактировала бы сам текст и такой кликбейтный подзаголовок не оставила бы. А вот фактуру менять не хочу: это практически программная статья «Вестника конструктивизма»:)
Дом-коммуна ЖСКТ «Изотерма» и конторское здание «Хладстроя», 1930
Неравнодушные к Москве и архитектуре люди уже много правильного написали про снос этого комплекса в Нижнем Кисельный переулке и его ценность. Не добавлю ничего нового и не удивлю душераздирающими фотографиями (по мне, кстати, любой снос выглядит больно, я крови боюсь).
Но выскажу любительское мнение наблюдателя. Это серое здание — яркая иллюстрация знаменитого и модного less is more. Выразительный и живой фасад без всякого искусственного усложнения и геометрической зауми. Простыми и точными приёмами архитектор Николай Колли создал стройную композицию, которая, возможно, в ещё патриархальной малоэтажной среде 1930-х выглядела слишком дерзко, а в сегодняшней Москве воспринималась максимально комплементарно и выигрышно (если не учитывать удручающее состояние части дома).
Я долго думала, что же, кроме того, как здание вписано в подъём переулка, производит на меня такое впечатление, и поняла — это окна, которые градиентом спускаются по фасаду от маленьких к большим. Знаю, что неочевидно, но чувствую — это художественная работа. И красивая архитектура. Московская, деловая.
Теперь на её месте появится в три раза больше квадратных метров, а genius loci конкретно этой горки не будет. Как в районе дома кооператива «Московский почтовик», где 15 тыс. квадратов элитного жилья вытеснили неповторимую атмосферу очень человеческого московского двора с брусчаткой, тенью от дуба и шепотом книг из библиотеки.
+5
