Александр Фокин USSResearch

При всей симпатии к идее Алексея Попова рассматривать мемориальные конфликты через инструментарий социологии конфликта у меня возникло несколько вопросов, которые я бы предложил в качестве дружеской полемики. Тем более что сама попытка перейти от описания отдельных споров о прошлом к построению исследовательской модели представляется мне весьма продуктивной. Первая сложность связана с эмпирической базой. Приведенные в статье примеры довольно разнородны и выглядят несколько случайно подобранными. Здесь встречаются конфликты вокруг памятников, дискуссии об исторической достоверности и многолетние кампании за признание заслуг отдельных участников войны. Каждый случай интересен сам по себе, однако пока трудно понять, насколько предложенная типология вырастает из систематического анализа материала. При достаточно свободном подборе примеров можно сконструировать практически любую классификацию, а затем найти для каждой категории подходящий исторический сюжет. Вторая проблема касается самих границ мемориального конфликта. Некоторые приведенные случаи, как мне кажется, логичнее рассматривать через более широкую историю борьбы за советскую справедливость. Например, требования присвоить звание Героя Советского Союза или добиться определенного награждения вполне укладываются в советскую практику обращений к власти, когда граждане апеллировали к официально провозглашенным нормам и требовали их последовательного применения. Историческая память здесь, безусловно, присутствует, но далеко не всегда составляет главный предмет противостояния. Возникает риск, что понятие мемориального конфликта окажется настолько широким, что начнет включать практически любое разногласие по поводу исторического события или заслуг человека. Наконец, мне пока не вполне ясно, какие специфические механизмы мемориальных конфликтов можно выявить применительно к советским условиям. Алексей предлагает рассматривать поддерживавшийся государством мемориальный порядок как своеобразную систему управления конфликтами и связывает резкий рост публичных противостояний во время перестройки с разрушением прежних механизмов регулирования. Однако сокращение открытых конфликтов в брежневский период могло означать как успешное согласование интересов, так и ограничение возможностей публично выражать несогласие. Это два существенно разных механизма, которые по внешним признакам могут давать сходный результат. Здесь хотелось бы подробнее разобраться, как именно функционировали советские институты согласования исторической памяти. Когда обращение гражданина превращалось в конфликт? Какие ресурсы позволяли отдельным инициативным группам добиваться пересмотра решений? Почему одни споры годами оставались внутри ведомственной переписки, тогда как другие выходили в публичное пространство? И наконец, насколько мемориальные конфликты отличались по своим механизмам от аналогичных столкновений вокруг распределения жилья, социальной поддержки или признания трудовых заслуг? Мне кажется, именно ответы на эти вопросы могли бы превратить предложенную типологию в полноценную объяснительную модель. Ведь одно дело классифицировать конфликты по предмету разногласий и совсем другое объяснить, как они возникали, развивались и разрешались внутри конкретной политической системы. Впрочем, все эти замечания скорее подтверждают исследовательскую перспективность статьи. Хорошая концептуальная работа ценна еще и тем, что позволяет обсуждать основания классификации и проверять ее на новом материале. И если мы действительно хотим понять позднесоветскую публичность, то мемориальные конфликты могут стать одним из способов увидеть, как граждане пытались влиять на официальную картину прошлого и где проходили институциональные границы такого участия.