Одна из тем, которая меня особенно занимает, это связь прошлого и медиа. Обычно, когда об этом говорят, имеют в виду прежде всего нарративные формы: учебники, фильмы, книги, игры, где история разворачивается как сюжет, как рассказ, как последовательность событий и интерпретаций. Это привычная логика. Прошлое там нужно прочитать, увидеть, прослушать, пережить как историю. Но меня всё больше интересуют и другие формы. Что происходит, когда прошлое перестаёт быть только рассказом и начинает входить в материальную среду, в вещь, в предмет, в форму, которую можно не просто интерпретировать, а буквально носить на себе. Недавно увидел проект Анастасии Качаловой, где память о сталинском периоде становится основой для дизайна одежды. Я бы, пожалуй, не называл это модой в обычном смысле слова. Это ближе к современному искусству, чем к гардеробу или масс-маркету. Да и при всей популярности оверсайза в таком костюме вряд ли просто выйдешь на улицу. Но сама идея упаковать прошлое в одежду кажется мне очень сильной. В центре проекта, авторский халат, выросший из работы с историей посёлка Аджером в Республике Коми. Сегодня это обычный населённый пункт в пятидесяти километрах от Сыктывкара. Но в 1930-е годы здесь находилось центральное отделение Локчимлага, одного из лагерей системы ГУЛАГ. И здесь возникает самый тревожный узел всей истории. В бывших лагерных бараках, караулках, административных зданиях и даже в доме начальника лагеря, который местные называли «Кремлём», теперь живут люди. Причём, если верить собранным свидетельствам, сама атмосфера этих мест, память о происходившем в их стенах насилии, как будто не производит на повседневную жизнь почти никакого видимого эффекта. Это и есть то, что можно назвать непрожитой коллективной памятью. Травма не проговорена, не встроена в общественный язык, не переработана, а потому не исчезает, а оседает в материальной среде. На этом фоне особенно важной оказывается история художника Евгения Додонова, бывшего заключённого, прошедшего лагерь с 1941 по 1956 год. Лагерный опыт не только не отпустил его после освобождения, но, судя по всему, определил сам режим его дальнейшего существования. Он продолжал рисовать, потому что творчество, видимо, оставалось способом удержаться. Но одновременно всю жизнь прятал свои работы под матрасом, опасаясь, что их отнимут. Страх пережил сам лагерь. После его смерти дома нашли одиннадцать картин и сто восемь больших рисунков, почти все на лагерную тему. Получается страшная и точная формула: человек вышел из лагеря, но лагерь не вышел из человека. В этом проекте меня задевает не только тема памяти как таковой, но и способ её перевода. Прошлое здесь не рассказывается в лоб. Оно не сводится к экспликации, не превращается в очередной правильный текст о репрессиях. Оно входит в ткань, в крой, в поверхность вещи. И тем самым меняет сам режим восприятия. История становится не только знанием, но и почти телесным опытом. Не случайно именно одежда оказывается здесь таким сильным медиумом. Одежда всегда ближе к человеку, чем музейная витрина. Она касается тела, организует осанку, задаёт дистанцию между внутренним и внешним. Поэтому, когда память о насилии переводится в одежду, возникает не просто художественный объект, а очень плотный способ говорить о прошлом без привычной риторики. Наверное, именно поэтому этот проект так хорошо отзывается у меня на фоне работы с темой материальности, которой я довольно плотно занимался в процессе подготовки нашей коллективной монографии «Сделано в СССР». Там для меня было важно понять простую, но не такую уж очевидную вещь: история живёт не только в текстах, идеях и больших политических решениях, но и в вещах, в их форме, фактуре, способе использования, в том, как они организуют повседневность и закрепляют определённый опыт. Предметы не просто окружают человека. Они хранят социальные отношения, страхи, привычки, мечты и невысказанную память. Поэтому перевод прошлого в вещь, а тем более в одежду, это не декоративный жест, а вполне серьёзный способ разговора с историей.