Со своей стороны тоже добавлю несколько слов о книге «Как мы жили в СССР». Вопросы к ней у меня есть, но они скорее не фактологические, а концептуальные. Главная проблема для меня упирается уже в само это «мы». Кто именно скрывается за этой формулой? Кто такие эти «мы», которые жили в СССР? Такой ход всегда соблазнителен, потому что создаёт ощущение общего опыта, общей памяти, почти единой биографии страны. Но именно здесь и начинается трудность. Это примерно как сегодня спросить, как живут люди в России. Ответ вроде бы возможен, но слишком быстро выяснится, что между человеком из особняка на Новой Риге, модным усатым обитателем Китай-города и жителем небольшого провинциального города, где до сих пор нет центрального отопления и туалет на улице, лежит дистанция не только в доходах, но и в ритме жизни, бытовых нормах, ожиданиях, представлениях о нормальном и желаемом. Живут ли они в одной стране? Безусловно. Живут ли они одинаково? Очевидно, нет. С СССР, как мне кажется, та же история. Да, были общие рамки: государство, идеология, дефицит, школа, армия, официальные праздники, советский язык описания реальности. Но внутри этих рамок опыт был слишком разным, чтобы без оговорок превращать его в единое «мы». Опыт столичного инженера, партийного работника, сельского учителя, шахтёра, позднесоветского подростка, прибалтийской интеллигенции или жителя дальневосточного посёлка, это всё-таки разные формы советской жизни. Их можно сопоставлять, можно искать общие механизмы, но трудно без потерь собрать в один универсальный рассказ. В этом смысле книга Дмитрия Травина, как и в каком-то отношении книга Алексея Юрчака, на мой взгляд, слишком охотно идёт на большое обобщение. Оно делает текст более цельным, но одновременно сглаживает неоднородность самого материала. А ведь именно эта неоднородность и есть одна из главных особенностей советского опыта. СССР был не только единым политическим пространством, но и системой очень разных социальных миров, связанных друг с другом, но не сводимых друг к другу. Есть у меня и второй вопрос, уже композиционный. Текст строится довольно очерково, фрагментарно. Ничего фатального в этом нет, такой способ письма вполне имеет право на существование. Но у него есть свой эффект: вместо системного разговора о том, как была устроена жизнь в советскую эпоху, возникают скорее отдельные вспышки памяти, наблюдений, сцен и интонаций. Это может быть интересно, местами даже очень точно, но всё-таки оставляет ощущение не общей конструкции, а набора сильных фрагментов. Отсюда, наверное, и ещё одна вещь, которая в подобных книгах почти неизбежна. Автор говорит не столько о «советской жизни вообще», сколько о собственном опыте и, шире, об опыте своего круга. В этом нет никакого греха. Проблема начинается только тогда, когда частный, социально и культурно определённый опыт начинает подаваться как почти универсальная формула для всех. Именно здесь у меня и возникает внутреннее сопротивление.