У Марии Старун увидел важный и, как мне кажется, неочевидный вывод. После революции советское уголовное право в сфере половых преступлений не просто обновило старые нормы, а начало постепенно менять саму оптику. Если дореволюционное законодательство в первую очередь охраняло общественный порядок, нравственность и, по сути, привычное представление о «приличии», то в раннесоветских проектах всё заметнее становилась другая логика: защита половой свободы личности. Это особенно хорошо видно на контрасте с Уложением 1903 года. Даже его либеральность имела пределы. В центре там оставались девственность, моральный статус женщины и представление о том, что именно женщина несёт основную ответственность за собственную сексуальную безопасность. В советских проектах, напротив, пусть не сразу и не без откатов, появляется другой язык. Уже в проекте 1918 года формулировки становятся более гендерно-нейтральными. А затем начинает меняться и само понимание того, что именно государство считает преступлением. Любопытно, что на это, вероятно, повлиял и опыт Гражданской войны. Массовое сексуальное насилие сделало проблему слишком зримой, чтобы описывать её старым языком. Не случайно постепенно уходит более расплывчатое понятие «любодеяние», а на первый план выходит «изнасилование». Это уже не про нарушение абстрактной морали, а про агрессию против личности. Сдвиг вроде бы терминологический, но на деле он довольно глубокий. Дальше линия только усиливается. В большевистских проектах защита общественной нравственности сначала превращается в защиту половой нравственности, а затем и в защиту половой свободы. Конечно, движение это не было прямым. В некоторых проектах возвращались статьи о кровосмешении и мужеложстве, так что старые регулятивные импульсы никуда полностью не исчезли. Но итог всё равно показателен: УК 1922 года регулировал сравнительно небольшое число видов сексуального поведения и оказался самым гендерно-нейтральным за всю предшествующую историю российского права. При этом раннесоветские законодатели не стали внезапно современными либералами. Женщины всё равно мыслились как особая группа, требующая отдельной защиты. Это видно и по конструкции статьи об изнасиловании, и по тому, что домогательства на рабочем месте криминализировались только в отношении женщин. Здесь возможны разные интерпретации. Можно увидеть в этом ограничение равноправия. А можно, наоборот, признание вполне реального неравенства социальных позиций мужчин и женщин. Но в любом случае акцент был сделан именно на защите женской половой свободы. В этом, как мне кажется, и состоит главный сюжет. В 1920-е советское уголовное право в этой части действительно ушло далеко вперёд по сравнению и с дореволюционной Россией, и с рядом современных ему зарубежных систем. Да, с точки зрения юридической техники там хватало слабых мест. Но сам вектор был довольно радикальным. Речь шла уже не о защите абстрактной нравственности, а о праве личности на половую свободу. Для российской правовой истории это был очень редкий момент, когда революционный разрыв породил не только новые лозунги, но и действительно новую юридическую оптику.