В книге Виктории Смолкин «Свято место пусто не бывает» хорошо показано, что советский атеизм был куда менее тотальным и куда более проблемным, чем это часто представляют задним числом. Его трудность состояла не только в том, что религия сохранялась как привычка или пережиток. Куда важнее другое: религия продолжала отвечать на те человеческие запросы, на которые советская атеистическая пропаганда отвечала сухо, слабо или вовсе не умела отвечать. Очень показателен пример, который Смолкин приводит со ссылкой на Михаила Бримана, журналиста из Коми АССР, писавшего по вопросам атеизма. Он высказал по сути очень точную мысль: сила религии заключается в том, что она научилась «удовлетворять интерес человека к самому себе». Формула неожиданно смещает разговор. Проблема оказывается не только в догматах и не в уровне образованности населения. Проблема в том, что человеку нужен язык, в котором можно говорить о себе, о страхе, одиночестве, болезни, надежде, внутренней жизни. Отсюда и тот необычный конкурс, который организовала сыктывкарская газета «Красное знамя» в 1967 году. Читателям предложили в течение месяца вести дневник и прислать его в редакцию. Сами организаторы не верили в успех. Их прежний опыт подсказывал, что даже на активные форматы отклик бывает скромным. А здесь речь шла о дневнике, то есть о жанре почти неприлично интимном для советской публичности. Однако вместо ожидаемых нескольких писем редакция получила 81 дневник. Люди сначала писали как будто «для газеты», осторожно и в заданной рамке. Но через несколько дней, как замечал Бриман, начинали говорить уже о себе: об интимном, о болезнях, об одиночестве. Стоило только дать форму, как в неё сразу хлынул тот опыт, который официальная идеология обычно предпочитала не замечать. Именно здесь советские атеисты подошли к неприятному, но важному выводу. Религия держится не только, и, возможно, не столько на вере в догматическом смысле, сколько на чувствах, привычках, эстетике и эмоциональных режимах. Заместитель директора Института научного атеизма Евдокимов формулировал это прямо: религия представляет собой не просто идеологию, а целый эмоциональный комплекс, связанный с обрядом, бытом, эстетикой, моральным переживанием. Отсюда видно, почему борьба с ней оказывалась столь трудной. Если бы религия была только мировоззрением, спор можно было бы вести на языке аргументов. Но храм, служба, молитва, собрание общины работали ещё и как способы организовать эмоции. Здесь возникает любопытная параллель с ситуацией четырьмя веками раньше. После Реформации католическая церковь тоже столкнулась с вызовом, который нельзя было снять одной лишь правильной доктриной. На Тридентском соборе, проходившем в 1545-1563 годах, было принято решение активнее использовать искусство в борьбе с протестантизмом. Особенно важной стала 25-я сессия 1563 года с декретом «О призывании, почитании и мощах святых, и о священных образах». Это был ответ на протестантскую критику религиозных изображений. Если протестантская линия тяготела к внутренней дисциплине веры и подозрительности к образу, то католический ответ был иным: воздействовать на чувства, работать через ритуал, визуальность, архитектуру, телесное присутствие красоты. Логика здесь очень похожа. Когда рациональный и дисциплинирующий проект обнаруживает, что человек живёт не только в пространстве идей, но и в пространстве чувств, памяти, привычек и эстетических впечатлений, он вынужден либо признать эту сложность, либо проигрывать. Католическая церковь в XVI веке это поняла и сделала искусство важнейшим инструментом убеждения. Советские атеисты в XX веке тоже начали это понимать, но поздно и не вполне последовательно.