Я, как человек, воспитанный постмодернизмом, привык требовать от культуры игры и загадки. Хочется, чтобы в любом тексте, изображении или даже меме были предусмотрены цитата, отсылка, второе дно, а лучше ещё и третье, чтобы где-то в углу стоял Борхес, а из соседней комнаты тихо выходил Эко и говорил: да, всё это не случайно. Именно поэтому я регулярно чувствую себя человеком, которого высадили не на той остановке истории культуры. Что такое крокодило-бомбардиро, почему скибиди-туалеты, отчего вдруг 6-7? Потом я поймал себя на неприятной мысли: возможно, дело не в мемах, а во мне. Точнее, в моей старомодной привычке ждать от них фигуративности, сюжета и более или менее ясной связи с реальностью. Между тем мемная культура, кажется, за последние пятнадцать лет прошла путь, на который у живописи ушли столетия. Она двигалась от изображения мира к фиксации впечатления, а затем и к почти полной автономии формы. Ранние мемы были устроены довольно почтенно. Они изображали узнаваемую ситуацию, социальный тип, бытовую сцену, почти всегда с прозрачной моралью или хотя бы с понятной эмоцией. В этом смысле они очень похожи на старую фигуративную живопись. Где-то это был почти Федотов, только вместо чиновника с плохими новостями появлялся офисный работник с выгоревшей душой. Где-то это был почти Перов, только вместо социального жанра с сиротами и бурлаками возникали усталые пассажиры маршрутки, студенты в сессию и люди, у которых опять всё пошло не так. Даже классический rage comics в сущности работал как добросовестная бытовая живопись: персонажи упрощены, но сцена читается мгновенно, конфликт виден сразу, эмоция выписана без особой тонкости, зато предельно внятно. Потом мемы начали сдвигаться в сторону настроения и вайбов. Не так важно, что именно происходит; важно, какое ощущение остаётся после картинки. Здесь мне хочется говорить уже об импрессионистах. Мемы типа This is fine работают почти как Моне или Писсарро, только вместо света и воздуха они ловят тревогу, выгорание, ощущение медленного, но неизбежного распада привычного мира. Это уже не повествование, а впечатление. Не событие, а атмосфера. А рядом с этим вполне закономерно возникает линия примитивизма. «Превед, медвед» ведь легко представить как интернет-родственника Руссо или Пиросмани: нарочитая неловкость рисунка здесь не мешает выразительности, а, наоборот, и создаёт её. Но дальше, как и в истории искусства, начинается самое интересное. Мем перестаёт быть отражением мира и даже перестаёт быть впечатлением от мира. Он начинает существовать как форма, которая больше не обязана ничего изображать. И вот здесь интернет неожиданно входит в территорию авангарда. Не в том примитивном смысле, что «теперь всё непонятно», а в более точном: знак отказывается быть слугой реальности. Он хочет жить по собственным законам. Перед нами уже не Перов и не Моне, а скорее Малевич, Кандинский, Ларионов. Потому что здесь работает не сюжет, а ритм, не изображение, а внутренняя грамматика. Скибиди-туалет в этом смысле напоминает не просто шутку, а почти сюрреалистическую композицию. Что-то среднее между поздним Дали, который решил бы заняться YouTube-анимацией, и каким-нибудь Магриттом, если бы тот окончательно утратил интерес к буржуазной респектабельности. И вот здесь меня особенно занимает мем 6-7. Потому что он, как мне кажется, ближе всего не к сюрреализму, а именно к супрематизму. Это мем, в котором смысл почти насильственно освобождён от обязанности быть понятным внешнему зрителю. Взрослый человек смотрит на него примерно так же, как добропорядочный посетитель выставки начала XX века смотрел на «Чёрный квадрат». С недоверием. С лёгкой обидой. С внутренним вопросом: и это, простите, должно что-то значить? А ответ, видимо, заключается в том, что значить оно может не через повествование, а через сам факт узнавания внутри сообщества.