Глобально я согласен с Константином Тарасовым, но всё-таки есть несколько моментов, на которые хочется обратить внимание. 1) Модель «детектив и жандарм» слишком идеальная и слишком полярная. А любая такая модель в реальной жизни встречается редко, потому что реальные историки почти никогда не бывают ни чистым «детективом», ни чистым «жандармом». У любого исследователя в голове уже есть набор взглядов, привычных объяснительных схем и интеллектуальных рефлексов. Это не всегда политическая ангажированность. Это прочитанные книги, учителя, окружение, дисциплинарная мода, социально-политический контекст. И это из головы не “выключается” простым усилием воли, даже если очень правильно говорить про историзм и объективность. 2) Отсюда простая вещь, которую не очень любят проговаривать вслух. Берясь за работу, особенно за фундаментальную, вроде монографии, многие исследователи общий вывод знают заранее. Условные Рыбаков и Греков, работая над своими талмудами, скорее всего отлично понимали, к какому финалу всё должно прийти. Но и в случаях, где государственный контроль был слабее или его не было вовсе, я бы не стал идеализировать процесс. Даже там “общая развязка” часто читается задолго до того, как поставлена последняя точка. Источники, конечно, могут уточнять, усложнять, иногда переворачивать конкретный эпизод. Но направление мысли обычно уже задано. 3) И тут же встаёт вопрос о методологических рамках. Во многих подходах вывод в каком-то смысле действительно известен заранее, потому что сама оптика уже предполагает, что именно ищется. Для марксиста классовая борьба будет структурообразующей силой. Для исследовательницы, работающей в феминистской перспективе, патриархальные механизмы будут заранее “включены” как ключевой слой анализа. Для сторонника модернизационной рамки будет очевидно, что история описывается как движение через институты, технологии, рационализацию, государственную ёмкость, рынок или бюрократию, и так далее. Это не обязательно плохо. Это просто означает, что “нейтрального зрения из ниоткуда” почти не бывает. 4) Отдельно смущает то, как часто в реальной академической практике расходятся декларации и рутина. Все любят повторять, что источниковедение это безусловная база исторического исследования и что к источникам надо относиться критически. Но огромное число авторов в какой-то момент перестают делать это всерьёз. Условный пример: человек пишет книгу про советскую экономику, а основным корпусом источников становятся мемуары советских деятелей. В идеальном мире он должен посвящать страницы и страницы размышлениям о специфике эго-документов, о стратегиях самопредставления, о ретроспективной рационализации, о том, как формируется автобиографический нарратив, что автор “забывает”, что вытесняет, что оправдывает. В реальном мире этого может быть ноль страниц. И при этом текст всё равно будет считаться вполне легитимной исторической работой, его будут цитировать, он будет жить. 5) И, наконец, меня внутренне смущает ориентация исторического исследования на истину в сильном, почти метафизическом смысле. Достоверность как процедура, проверяемость как стандарт, аккуратность как профессиональная этика, да. Но “истина” звучит слишком масштабно. Слишком легко превращается в риторику, которая маскирует позицию, метод или власть автора. Да и что именно считается истиной, кто её хранитель, кто выдаёт на неё лицензии, и почему именно этот набор критериев должен быть окончательным? Историк, конечно, обязан стремиться к максимально честной реконструкции и аргументации. Но, возможно, точнее говорить не про истину как вершину, а про хорошо обоснованные версии, которые выдерживают критику, переживают перепроверку, и готовы к пересборке, если появятся новые источники или новые вопросы.