Городские историки

Несколько мыслей по поводу рецензии на мою книгу «Неслучившийся Омск» от уважаемого Игоря Стася. Игорь — историк-урбанист, руководитель магистратуры «Концептуальная урбанистика» ТюмГУ. Недавно Игорь и коллектив «городских историков» сформулировали 7 принципов новой истории архитектуры, которые сейчас становятся методологической базой для многих современных архитектурных и исторических исследований. Согласен с Игорем, что в научно-популярных изданиях есть проблема с источниками и библиографическими списками, в издательстве «Татлин» эта проблема тоже есть, к сожалению. И зачастую автор не может на нее повлиять, если книга выпускается в какой-либо серии, например. По поводу общей историографии советского модернизма — в рамках научно-популярного издания всегда существует некая условность исследуемого объекта. В моей книге эта условность была задана форматом каталога, который не предполагает свободного (монографического) изложения материала, необходимого для того, чтобы комплексно изложить идею взаимосвязи омского модернизма с общесоюзным контекстом. Да и не совсем в этом заключалась задача. Я хотел сделать акцент на локальных примерах проявлений прогрессистской утопии, ведомственных войн и политических игр. Поэтому я решил сохранить в фокусе исследования и содержании книги как можно больше примеров нереализованных архитектурных проектов, представляющих интерес в первую очередь для омских историков и архитекторов. Материал, накопленный за время исследования, хотелось преподнести в наиболее доступной и наглядной форме, не перегружая его теоретическими экскурсами, которые могли бы увести в сторону от самих проектов, достойных для публикации даже без текстовой составляющей. В современных urban studies и новой истории архитектуры всё чаще звучит мысль о том, что региональный случай ценен сам по себе, а не только как подтверждение или опровержение столичных моделей. Навязчивое сопоставление с Москвой или Ленинградом часто приводит к тому, что локальное начинает восприниматься как неполное, недоразвитое, отклоняющееся от нормы. Я не хотел воспроизводить эту дихотомию, а если и захочу, то сделаю это в другом формате, более академическом. Возможно, книга не рассчитана на совсем неподготовленных читателей, которые не знают общих вех развития советской архитектуры, её проявлений в городах советских республик. Я же, в виду невозможности увеличения объёма книги, делаю определённое допущение, что читатель уже знаком с этой информацией. Теперь по существу главного методологического вопроса: почему я развиваю дихотомию утопия/реальность. Игорь задаёт справедливый вопрос: стоит ли историкам архитектуры продолжать держаться дихотомии реальности и утопии, пусть даже в переработанном и оригинальном виде? "Нам всё чаще кажется, что от данной оптики стоило бы отказаться совсем". Позволю себе не согласиться с этим тезисом и объяснить, почему для омского материала — и, шире, для анализа позднесоветского города — эта оптика не только уместна, но и продуктивна. Дихотомия утопии и реальности — это не жёсткая бинарная схема, а аналитический инструмент, позволяющий увидеть разрыв между замыслом и воплощением как самостоятельный объект исследования. В советском градостроительстве этот разрыв был не аномалией, а частью системы. Масштабные проекты разрабатывались в логике «города будущего», а реализовывались — или не реализовывались — в логике плановой экономики, ведомственных интересов и дефицита ресурсов. Если мы откажемся от этой оптики, мы потеряем возможность говорить о том, что составляло суть советского архитектурного проекта — о его принципиальной незавершённости. Контекстуализация, которую Игорь хвалит в моей книге (политика, ведомства, аппаратные решения), не отменяет, а предполагает дихотомию утопии и реальности. Ведомственные конфликты, борьба за финансирование, личная воля Манякина — всё это и есть та реальность, которая вступает в противоречие с утопическим замыслом. Без понимания того, что именно замышлялось (утопия), нам будет сложно оценить масштаб утраты и степень искажения (реальность). Анализ политического контекста без анализа архитектурного замысла рискует превратиться в изучение бюрократических процедур, а не архитектурных процессов. Для Омска — города, который так и не получил многих знаковых сооружений, — дихотомия утопия/реальностиь имеет не только академическое, но и экзистенциальное значение. «Неслучившийся Омск» становится не просто набором нереализованных проектов, а альтернативной историей города, которая продолжает влиять на его идентичность. Отказ от этой оптики означал бы отказ от феноменов, которые сложно описать без категорий утопии и реальности. Спасибо Игорю за дискуссию и интересную рефлексию)