Давно прочитал у уважаемого Игоря Стася пост, связанный с презентацией книги уважаемых Александра Дуднева и Константина Гудкова, и вот только дошли руки написать свои мысли. Игорь Стась выдвинул 7 тезисов новой истории архитектуры. Сама постановка вопроса мне понятна. История архитектуры действительно не может бесконечно оставаться описанием стилей, фасадов и авторских манер. Рано или поздно приходится разговаривать с социальной историей, антропологией, социологией города, постколониальной теорией и исследованиями повседневности. Но вот в чем у меня возникло сомнение. Если это «новая история архитектуры», то новая для кого? Потому что в мировой историографии такой поворот давно произошел. Уже Энтони Кинг в книге о колониальном городе 1970-х годов показывал, что пространственная форма связана с социальной структурой и политической властью. Долорес Хейден писала историю жилья через домашний труд и положение женщин. Гвендолин Райт выводила американский дом из отношений между технологией, семьей и идеологией нормальной жизни. Позже Зейнеп Челик перенесла постколониальную оптику в разговор о выставочной архитектуре и ориентализме. Беатрис Коломина стала читать модернизм через медиа, взгляд и сексуальность. У Марка Уигли даже белая стена переставала быть невинной формой и превращалась в исторически собранный дискурс. Такие работы есть и применительно к истории советского времени. Виктор Бухли в An Archaeology of Socialism рассматривал Дом Наркомфина как социально-антропологический эксперимент, где архитектура должна была перепрошить быт и отношения внутри семьи. Хизер ДеХаан в Stalinist City Planning показывала сталинское градостроительство через профессиональные конфликты; через административную власть; через публичное исполнение политического порядка. Кристина Кроуфорд в Spatial Revolution писала о раннесоветском планировании как о попытке заново распределить в пространстве людей вместе с трудом и промышленностью. Алла Вронская в Architecture of Life связывала советский модернизм с науками о человеке, выводя архитектурную форму из представлений о восприятии и труде. Кэтрин Зубович в Moscow Monumental разбирала сталинские высотки через городскую жизнь Москвы; через интересы элит; через работу проектировщиков; через опыт жителей, для которых монументальная архитектура становилась частью повседневного мира. Если тезис состоит в том, что российская история архитектуры должна наконец встроиться в эти разговоры, то да, это важная и нужная задача. Но тогда честнее говорить о преодолении локальной изоляции дисциплины, а не о создании принципиально новой программы. Если история архитектуры в России действительно слишком долго держалась за дескриптивный метод и стилистическую парадигму, разговор с социальными науками нужен ей как воздух. Просто тогда надо точно назвать проблему: дело не в том, что миру срочно нужна новая история архитектуры, а в том, что российскому полю необходимо перестать описывать здания так, будто за ними нет общества. Если новая история архитектуры будет говорить именно об этом, я готов за нее голосовать обеими руками. Но с одной поправкой: хорошо бы помнить, что велосипед уже давно изобретен. Теперь вопрос в том, умеем ли мы на нем ездить.