Под северной звездой: о скандинавской литературе и не только

Хатльгрим Хельгасон «Шестьдесят килограммов нокаутов» (Городец, серия «Нордбук», пер. Ольги Маркеловой) Этим летом вышла на русском вторая часть трилогии о жителях Исландии на рубеже XIX и XX столетий, по сути, сага о великом исходе из землянок, крытых дерном, в дома, крытые рифленым железом. Если вы читали первую часть, помните, что героям в целом все равно, какая эпоха на дворе: все буквально беспросветно, затянувшееся Средневековье помножилось на холодные ночи и все оттенки безысходного прозябания. Но с приходом норвежских моряков быт исландцев, обитающих вместе с чадами, домочадцами и скотом в сырости и темноте, меняется, когда налаживается селедочный промысел. Вместе этой «кашей из рыбьей слизи» заваривается история подростка Геста, сироты с тремя отцами. Его многотрудная жизнь на жизнь знаменитых литературных сироток Мало и Диккенса похожа только концентратом тягот и лишений. В остальном Гест — гибрид здоровой любознательности, живости, наивности, доброты, иррационального оптимизма и неколебимой душевной теплоты, словом, солнечный зайчик как есть. Я не знаю, как Хельгасон делает это (например, о «Женщине при 1000 °С» писала год назад для Кинопоиска), но комбинация физиологического, неотвратимого, чудовищного, абсурдного, смешного и исторического в его книгах лично для меня всегда какой-то фестиваль смыслов и радости, несмотря на то, что увеселительным чтение это не назовешь. Во второй части Гест уже молодой мужчина, кормилец семьи, похожей на коллаж из случайных фрагментов, друг другу решительно не подходящих, напоминающих труппу безумного цирка, главный аттракцион которого — выживание в нечеловеческих условиях: вьюги, обвалы, голод, эпидемии, антисанитария и косность, которые понемногу разбавляются неумолимо подступающей цивилизацией. В этом поэтичном модернистском хаосе, тем не менее с каждой главой все четче проступает стройная конструкция из пристроившихся к основной линий второстепенных персонажей, как и сам Гест, похожих на героев мифов и притч, и не малую роль играет в этом перевод Ольги Маркеловой. Их — ее и Хельгасона — рассказчик всеведущ, холодно расчетлив, особенно в сценах, касающихся насилия, которого и раньше было нмало, а с эпохой перемен становится больше. И это не описание, а скорее констатация, просто в сказовой ритмике. И поэтичные, напевные конструкты, сочащиеся любовью автора даже к самым дрожащим тварям внутри его саги, усиливают впечатление. Контраст между укладом героев и железной пятой прогресса, которому они отчаянно сопротивляются, тоже не кажется игрой ради игры. Все эти дихотомии: смерть и рождение, архаика и развитие, свет и тьма, мужское и женское, лежат если не на общей, то на соседних койках в сырой землянке, все сплошь дерн, торф, моча и навоз, и они нужны, чтобы показать, как к второй декаде ХХ века нация созрела переродиться: «Другие народы вышли из пещер, доплыли до края света или ступили на Луну. Но ни один из тех шагов не был шире этого: когда исландский народ вошел в мир и переселился с земляных полов на деревянные, из торфяных ям в настоящие дома. <…> От ночного горшка — сразу в реактивный самолет». И из 2026 года кажется, будто все у этого народа получилось как надо. И ждем завершающий роман, действие которого, насколько я знаю, развернется в 1920-30-е уже на другом континенте.