— Можете описать, как было устроено современное искусство в России, когда вы начинали — в период, когда у него еще не было ни инфраструктуры, ни общей среды? Что изменилось в тот момент, когда оно начало складываться в нечто большее и получило свою нишу в классическом музее? — Для официального искусства инфраструктура существовала всегда: Союз художников, выставки, музеи. Но современное искусство долго оставалось вне этой системы. Лишь в конце 1980-х работы современных художников стали появляться в музейных собраниях: появились первые музейные закупки, Андрей Ерофеев (искусствовед и куратор, руководитель отдела новейших течений Третьяковской галереи в 2002–2008-х годах) начал формировать коллекцию современного искусства для музея «Царицыно», которая позже вошла в собрание Третьяковской галереи. Девяностые стали временем активной галерейной жизни, а в начале двухтысячных появились новые частные институции, открылся «Винзавод». Так современное искусство стало постепенно занимать более заметное место в культурной жизни. — В 2015 году в ГМИИ им. А.С. Пушкина проходила ваша выставка «Рембрандт. Другой ракурс». Что вы почувствовали, впервые увидев свои работы и работы Рембрандта в одном выставочном пространстве? — Если честно, никаких особенных чувств у меня не было. Я прекрасно понимаю дистанцию между собой и Рембрандтом. Для меня важно не то, где показана работа, а какой она остается сама по себе. Гораздо сильнее меня впечатлило то, как была сделана сама выставка. Очень редко художнику удается добиться того, чтобы экспозиция была реализована именно так, как он задумывал: свет, цвет стен, расстояние между работами. В Пушкинском музее все было сделано идеально. Именно это стало для меня главным впечатлением. — Меняется ли что-то в восприятии собственной работы, когда она оказывается рядом с произведениями Рембрандта? — Для художника это всегда серьезная проверка. Когда твоя работа оказывается рядом с произведением большого мастера, сразу становится видно, чего она стоит. Я не раз видел, как одна выдающаяся картина меняет восприятие всей выставки. Но в нашем случае это были разные художественные языки. У Рембрандта — живопись, у меня — ржавое железо. Они вполне могли существовать рядом, но это не соревнование. Это скорее встреча двух совершенно разных способов говорить об искусстве.