— Был ли в вашей карьере момент, когда вы почувствовали, что ваши проекты вышли за пределы профессионального художественного сообщества и стали частью визуальной культуры своего времени? Лев: Думаю, речь здесь скорее не о внутренних ощущениях, а о реакции внешнего мира. Таких моментов в нашей практике было несколько. Один из них связан с «Исламским проектом» 1996 года, который принес нам медийную известность в России и за рубежом. Это был провокативный концептуальный проект, во многом определивший наш имидж в 1990-е. Другим важным этапом стало участие в 52-й Венецианской биеннале 2007 года с проектом Last Riot в Павильоне России, куратором которого была Ольга Свиблова. Помимо профессионального признания, проект получил широкий медийный отклик и дал нам возможность реализовать последующие работы. Татьяна: Наш «Исламский проект» очень по-разному воспринимался международной аудиторией. Его интерпретировали и как антиисламский, и как происламский, и как неполиткорректную шутку, особенно в США. Но после трагедии с Twin Towers в Нью-Йорке восприятие проекта изменилось. В одном из репортажей мы увидели покинутый офис на Манхэттене, где на экранах невыключенных компьютеров был наш образ — New Liberty (Статуя Свободы в чадре). Тогда стало понятно, что работа вышла за пределы художественной среды. Евгений: Эффект «Исламского проекта» был заметен прежде всего в медиа. Ведущие печатные издания ставили изображения из проекта на первые полосы и обложки. Хотя наше имя тогда ещё не было широко известно, сами образы привлекали внимание и, в том числе благодаря этому, проект оказался в поле зрения кураторов последующих выставок. Лев: Если идея «Исламского проекта» заключалась в выходе за рамки институционального искусства, то Last Riot на Венецианской биеннале стал моментом формирования нашего узнаваемого языка. Это совпало с ожиданием технологических изменений и появлением представлений о пост-интернет искусстве. В этом смысле проект оказался неожиданным даже для экспертной аудитории Венеции. — Выставка «Предсказания и откровения», организованная галереей «Триумф», стала самой масштабной вашей экспозицией в России. Проект объединил работы трёх десятилетий. Что становится видно только в таком масштабе? Евгений: Такие выставки позволяют увидеть взаимосвязи между проектами разных лет. Становится заметнее преемственность идей, образов и форм. Для зрителя это возможность увидеть большой корпус работ в одном пространстве, а для нас — ещё раз оценить связи между проектами, которые раньше могли казаться самостоятельными и не связанными друг с другом. Масштаб меняет и сам опыт восприятия: перед зрителем возникает не отдельная работа, а целостная карта художественного мира, складывавшегося на протяжении многих лет. Лев: Для меня это прежде всего эмоциональное ощущение масштаба и возможность воздействовать на зрителя самим размером экспозиции. Как говорил Энди Уорхол: Make it big, people like it that way. — Многие ваши произведения строятся вокруг коллективных образов и представлений о современности. Какие из этих образов продолжают работать сегодня, а какие остались в контексте своего времени? Лев: Мы всегда старались соединять актуальные темы с более универсальными вопросами, связанными с человеческой природой. Поэтому я бы не сказал, что какие-то работы остались в прошлом. Скорее со временем меняется контекст их восприятия. Например, «Исламский проект» середины 1990-х изначально воспринимался как интеллектуальная провокация и размышление о возможных конфликтах будущего. Сегодня он звучит гораздо более буквально и политически. Похожая ситуация с проектом Action Half-Life, посвящённым феномену компьютерных игр, индустрии развлечений и эстетике насилия. Сегодня эта тема уже стала частью повседневной жизни. Евгений: У нас всегда присутствовал антропологический интерес к разным проявлениям человеческой природы — на личном, социальном, политическом и эстетическом уровнях. Поэтому проекты, связанные с большими мифами и их проявлениями в современности, неизбежно снова и снова встречаются с реальностью и сохраняют актуальность.