Сёма Bomse: старые, старые сказки В отличие от Эвсти, Сёма Bomse погружает зрителя в мир личных видений. Недаром почти во всех своих работах художник присутствует собственной персоной. Это темноволосый парень, иногда на пару с подругой-блондинкой, иногда с вороной на плече, иногда верхом на Пегасе и часто — с сигаретой в руке. Учитывая содержание картин Сёмы, у зрителя возникают неизбежные подозрения относительно наполнения этой сигареты. Коты и плюшевые медведи, ангелы и бесы, страшноватый клоун и смерть с косой — эти персонажи, наряду с уже упомянутыми, составляют дружную труппу комедиантов, которая переходит из одной картины в другую. Мне кажется, главным источником этой инфантильной иконографии, помимо личного опыта художника, послужили детские книжки с картинками. Именно оттуда — обстоятельность работ в сочетании с намеками на какие-то сказочные нарративы, трансформировавшиеся в сюрреалистические «видения полусна». Впрочем, у Сёмы есть картины, выполненные в более свободном, экспрессивистском стиле. Постоянное присутствие фигуры смерти и ее атрибутов указывает на то, что этот мир полон опасностей, подстерегающих буквально за ближайшим углом. Но он далеко не так безнадежен, как мир аллегорий Эвсти. «Массовая драка», в которой Сёма вроде бы вторгается на территорию своего друга, вряд ли грозит перерасти в смертоубийство. Лирического героя сопровождают многочисленные ангелы-хранители, заступники и проводники. Вероятно, на это намекает художник названием автопортрета «В этой комнате я не один» (хотя никого рядом не видно). Так что сквозь личное тут проступает нечто универсальное, архетипическое. Некоторые из этих магических спутников — довольно странные и вместе с тем смутно знакомые (по фольклору, разумеется): например, антропоморфная свеча, самоотверженно освещающая путь героя «в погоне за белым зайцем» и при этом оставляющая за собой парафиновую капель. Таких трогательных, заботливо переданных деталей в картинах Сёмы — множество, и вообще — в них есть место теплу и заботе. Даже внешне макабрические персонажи на поверку могут оказаться благожелательными: страшноватый клоун штопает прореху на животе плюшевого медведя, а «злой мальчик» (художник в детстве?) кормит завтраком ворон. Заботливость присуща и самой живописи Сёмы, которая при внешней простоте красива и по цвету, и по рисунку. Живопись отвечает художнику взаимностью: она и есть его главный ангел-хранитель. По крайней мере, таков романтический сюжет перформанса, запись которого, стилизованная под старую кинохронику (возможно — учебный фильм из психиатрической клиники, снятый врачами-изуверами), демонстрируется в отдельном помещении. Художник в смирительной рубашке кое-как рисует на стене камеры автопортрет бок о бок со смертью, одновременно освобождаясь от пут. Этот обряд инициации напомнил мне прекрасную притчу Андре Мальро «Веревка и мыши». Вот она: Тогда Непреклонный Император приказал Великого Художника повесить. Он опирался о землю только большими пальцами ног. Когда он устанет... Он оперся о землю одним большим пальцем. А другим большим пальцем нарисовал мышей на песке. Мыши были нарисованы так хорошо, что они вскарабкались вверх по нему и перегрызли веревку. И так как Непреклонный Император сказал, что вернется, когда Великий Художник ослабнет и закачается в петле, Великий Художник тихонько ушел восвояси. И увел за собою мышей. #современное_искусство, #выставки