Смерть в стиле модерн: скульптурные надгробия и эстетика последнего сна Октябрьское солнце ещё отдает тепло, но вечерние тени предвещают наступление самого тёмного времени года. Небесное светило должно умереть в декабре, чтобы родиться вновь и дать жизнь всей природе весной. Тема сегодняшнего разговора напрашивается сама — модерн, избравший эстетику увядания одним из стилеобразующих элементов, подарил нам совершенно особый взгляд на надгробную скульптуру и европоцентричную погребальную культуру в целом. На рубеже XIX–XX веков репрезентация смерти несколько меняется: назидательная христианская эмблематика и академическая аллегория постепенно уступают место символистскому образу смерти как сна, перехода, растворения в природе или метаморфозы. Сепулькральное искусство этого времени чрезвычайно разнообразно типологически. Наряду с традиционными стелами и надгробными плитами появляются скульптурные гробницы, эдикулы, саркофаги, фамильные пантеоны, часовни и мавзолеи. Особое значение получает синтез искусств: архитектура соединяется с круглой скульптурой и рельефом, художественной ковкой, витражом, мозаикой, керамикой и специально разработанной типографикой. Изменяется и сама скульптурная фигура. Ангелы утрачивают прежнюю отвлечённость; образ плакальщицы психологически усложняется. Характерны опущенная голова, замкнутый силуэт, драпировка, удлинённые контуры — тот же принцип непрерывной органической линии, который определяет архитектуру и декоративное искусство ар-нуво. Мавзолей Руфины Камбасерес на кладбище Реколета, созданный Рихардом Айгнером, —интересный образец аргентинского ар-нуво (отдельная интересная тема): фасад построен на асимметричном ритме текучих, стилизованных стеблей, листьев и цветов. Скульптурная фигура Руфины, держащейся за ручку двери склепа, словно визуализирует мотив перехода между двумя мирами. Ещё необычнее Memento Homo испанского скульптора Энрика Кларасо — юноша с киркой, словно роющий собственную могилу. Смерть осмыслена через человеческое тело, землю и неизбежность возвращения в прах. Скульптура получила награду на Парижской выставке 1900 года и позднее вошла в надгробный ансамбль семьи Виаль-и-Сольсона на Монжуике. В Италии центральной фигурой новой погребальной пластики стал Леонардо Бистольфи. Его надгробия находятся на границе stile liberty и европейского символизма. Уже в «Сфинксе» для семьи Панса, созданной в 1890–1892 годах, смерть предстаёт загадкой и непостижимым состоянием сознания. В монументе Il Sogno («Сон», 1900) женская фигура словно высвобождается из необработанной каменной массы: противопоставление грубой материи и почти дематериализованного тела превращает надгробие в метафору отделения души. В русском модерне мемориальная пластика получила собственное, более сдержанное развитие. Один из наиболее выразительных памятников — надгробие мецената Николая Тарасова на Армянском кладбище в Москве, созданное Николаем Андреевым в 1911–1912 годах. Портретная фигура умершего представлена возлежащей на гранитном ложе, а боковые поверхности занимают изображения плакальщиц, образующих почти орнаментальную структуру. Не менее важен флоральный словарь ар-нуво. Маки ассоциируются со сном и смертью; плющ и вечнозелёные растения — с продолжением жизни; розы, лилии, кипарисы, увядающие стебли и венки варьируют темы чистоты, памяти, скоротечности и возрождения. Нарцисс несёт особую семантику: в античной традиции он связан с подземным миром, его владычицей Персефоной и самой идеей смерти, тогда как в христианской культуре благодаря весеннему цветению становится также знаком воскресения и обновления. Однако за применением символов часто кроется глубоко личная логика, поэтому значение образов определяется контекстом конкретного памятника.