После перекрытия Ормузского пролива вся какофония котировок и бирж, ранее работавших синхронно, начала откровенно сбоить. Реальная стоимость нефти оторвалась от фьючерсной на десятки процентов. Например, та же Dated Brent (поставочная нефть) торгуется с рекордной премией. Стоимость «бумажной» нефти, вероятно, сдерживается фондами и банками, искусственно занижающими котировки, чтобы избежать каскадного закрытия убыточных позиций. Ведь на биржах правит не тот, у кого больше сырья или самые крупные хранилища. На сырьевых биржах правит тот, у кого больше денег, так как для продажи нефтяного фьючерса не нужно иметь и миллиграмма нефти — нужны просто деньги. В результате сырьевые биржи становятся все более виртуальными. Но проблема в том, что виртуальной нефтью можно заправить лишь виртуальный автомобиль: для реальной машины потребуется реальный бензин. В итоге рынок нефтяных фьючерсов все больше напоминает торговлю «мемкоинами», абстракцией не имеющей никакой связи с реальностью, финансами или поставками. То есть нефтяные фьючерсы при таком отрыве от реальной стоимости нефти не выполняют своих базовых функций — покупки/продажи и хеджирования. При этом деградация сырьевых бирж началась не во время иранского конфликта, а гораздо раньше. Та же Лондонская биржа металлов, кажется, сбила все возможные «красные флажки». Но блокада Ормуза лишь подсветила системную проблему западных сырьевых бирж: там засилье спекулянтов и дефицит реальных продавцов-покупателей. Это вызов для мировой финансовой системы. Сырьевые биржи «связывают» триллионы напечатанных долларов. Однако в условиях, когда они перестают нести хоть какую-то полезную функцию, кроме спекулятивной, очевиден скорый закат этого института. Но нового, адекватного и прозрачного инструмента ценообразования сырьевых товаров пока нет. А вся торговля реальной нефтью (особенно подсанкционной) носит скорее базарный, а не биржевой характер.