тонио крёгер

Из книги «Простите, Омаровна» (2026) I мелом, расстрелянным белым, огнём неумелым, снящихся новых времён дрим-ца-ца летний фаланстер подсудный стоит под обстрелом, так говорит онемевшему небу отца: – что ты о дыме обнявшем, истце полубелом, синтаксис дыма и пепла, гудящий фагот; новым и страшным приснюсь, нерасстрелянным телом, давай узнавай меня, свет тебе в рот, я блеянье чёрной овцы, я ползэка, полсына, синтаксис неба, во рту симфонический кляп, всё перепуталось – ножницы, камень, малина, всё перепуталось, пап, не разобрать – мы рукавные речи шаманов или шаманская шварц, виноград-полузверь; в небо иовий кулак, доведённый шаламов, или цветок из говна о занёбном теперь, хрящик советский, губами из досок и воска дай говорить сквозь ночной переломанный зэк: родина – яблоко, райский поэт – булатовский, смертный цветущий обугленный полуязык II – дымшиц а дымшиц ты врал почему почему о мандельштаме погибшем и сделал туристом – мама я дым и горел в бесконечном дыму в соре возился совочком ночным и нечистым – дымшиц а хочешь воронеж ли владивосток бирка к ноге и завьюжная нищенка надя – мама мы синие ягоды смерти будь спок соком измазанный край в ежевичной тетради ягод-яго'да мы все смертесок теневой скроемся в синей траве нешуршащ и неистов – саша а видишь горит синеокий конвой вместо поносных смердящих твоих эвфемизмов – вижу но вышел же ссыльный велик и гудящ мелосом синим тенист наплываем обкорнан – саша беги же он песня он сросшийся хрящ будущим гиблый и дикий ночной заоконный кто ты теперь для него переломанный мел прыщик на попе советской пуглив и чернилен в жирное масло швырнёт беспощадный чупринин слышишь подходит шубинский шумит жэ зэ эл – слышу не слышу но в горле моём пастила сон всероссийский и крепко держу пастилу я праздничный торт и сапожника мышь родила папа входи и светлана люби аллилуйя III за этот фаланстер в огне, двуязычные па, за рому в ночи тель-авивской, за ростю в тбилиси, малиновый полуязык о не спасшем па-па, протезный, отцу и огню, весь иовий и лисий: – я тоже отец, я куриная участь в яйце, истец обгорелого лба, обезноженный дымов, – за свет в обожжённом лице и ночное це-це, за новое небо гудящих твоих рецидивов, за это подсудное речи моей мочевой, за чёрную пустошь моих полуслов-полукровий, за хрящик советский, ходячий её плечевой, и маленький русский язык молодой и коровий, за пыточных грядок ежовую бабушку-сон, неземлю обмытых её окровавленных леек, – в лицо – на тебе, восемнадцать, и плюс, и – моче в унисон – нечеховский сад невишнёвый агентских наклеек, – фадеев потёмок тебе, неповадное штоб, привязанный дымшиц к ноге мандельштама, – и свет прорезается чистый в обклеенный лоб, как новое тело, восходит правдивая мама Лето 2025