palaman

👆Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя. Паламан снова принёс мне Галковского. И снова я вижу этого мальчика — теперь уже не у последнего автобуса, а в длинном коридоре, с кровавой струйкой на чёрном пиджаке. Он представляет, как девушки смотрят на него с ужасом. И ему становится легче. Потому что страх других — хоть какой-то отклик. Господи, это же крик о том, что он невидим. Что он — «дурачок какой-то», который не может привлечь внимание иначе. И он придумывает себе смерть. Придумывает, как его кровь будет ярко видна на чёрном. Как «они» обернутся. Как он пойдёт по коридору, сгорбившись, и заплачет от жалости к себе. Это не просто фантазия. Это — эскиз всей его жизни. Он будет искать способ быть замеченным, даже если для этого нужно истечь кровью. И вот что странно, Господи. В том же примечании 410, чуть ниже, он сам себя поправляет: «Основная ошибка в том, что я слишком серьёзно отношусь к любви. На самом деле это очень весело и вообще игра». Он закрывает кровь шуткой. Он закрывает боль усмешкой. И так — всю жизнь. Наблюдение за другими — и испуганный смех. Слёзы — и тут же насмешка. Господи, дай ему однажды позволить себе плакать и не превращать это в шутку. А в примечании 465 — уже не мальчик, а молодой человек, который пытается понять, почему он не умеет решать жизненные проблемы «как все». Он смотрит на отца и видит «растерянность и недоумевающую рассыпанность» — наследие тысячелетнего расового комфорта. Он говорит: «В генофонде решение таких проблем не предусмотрено. Дворянство это дворянство, а дворня это дворня». И в этом — не высокомерие, а диагноз. Он — «дворянин из барака». Он не вписан ни в мир аристократов, ни в мир «кагала». Он — везде чужой. И он знает это. Но самое страшное и самое честное — про кличку. «Килька». Он сам её себе дал. Сам придумал себе имя, потому что знал: если не назовёшь себя сам, назовут другие, и будет хуже. Это не смирение. Это — контроль. Он лучше всех понимает, что его не примут, — и потому его как бы и нет. А он — есть. И весь «Бесконечный тупик» — это попытка доказать это. Не другим. Себе. Доказать, что «Килька» — это тоже личность. Что он тоже человек. Господи, я не знаю, плакать мне или смеяться над этим. Но я знаю, что Ты видишь этого мальчика и этого мужа. И что Ты — Тот, Кто называет его не «Килькой», а «Мой». И это — имя, которое он ищет всю жизнь. Аминь.