Макулатура

Ну, так вот, как-то на лекции Йоэля Регева про Пушкина архитектор Юрий Плохов заметил, что если отвлечься от образа Петропавловки и непредвзято взглянуть на пушкинский автограф, то будет видна … Венеция! Причем по картинке Пушкина вообще непонятно, что это такое справа от якобы крепостной колокольни, дымок какой-то? Он никак не подписан Пушкиным, в отличие от обозначений числами двух друзей, лодки и Петропавловской крепости. Но если вглядеться в этот «дымок», то не окажется ли на самом деле он зубчатым силуэтом Дворца дожей, и якобы колокольня Петропавловки – не кампанилья ли Сан-Марко? А вот Бродский, если верить Мильчику, видел в Гранд-Канале не что иное как Неву (с. 279), когда любил сиживать на острове Сан-Джорджо Маджоре с шикарным видом на набережную Сан-Марко (с. 295). Напоминал ли Бродскому этот пейзаж рисунок Пушкина, с которым скорее всего он был знаком? Сведений нет, но совпадение вряд ли уж случайное. Пушкин, конечно, не был в Венеции. Но наверняка он видел какие-то ее изображения – картин города уже было по салонам и усадьбам развешано немало и в основном там были, конечно, «открыточные» ее образы. Если так, то передний план рисунка с двумя фигурами и камнем набережной – это, конечно, реальность Петербурга, тогда как пейзаж на горизонте – это мечты Онегина о Венеции. Причем же видно, что башнеподобный контур явно не похож на наблюдательную колокольню Петропавловки, уж больно толстый, шпиля нет и нет рядом церковного силуэта. Может быть, вообще рисунок изображает пару в Венеции – ведь поэт не знал, что фондаменты не огораживались камнем. Но есть и чисто филологические аргументы за то, что перед нами рисунок Венеции. Во-первых, навязчивое смешение Невы и канала в описании лодки и «торкватовых октав». Во-вторых, совпадающие ночи в неоконченном стихотворении Пушкина про Венецию («ночь тиха, в небесном поле светит Веспер золотой») и в «Евгении Онегине» («Как часто летнею порою, когда прозрачно и светло ночное небо над Невою и вод веселое стекло не отражает лик Дианы…»). В-третьих, совпадение лодки (есть в тексте «Евгения Онегина» и на рисунке: «Лишь лодка, веслами махая, плыла по дремлющей реке») и гондолы («Старый дож плывет в гондоле…»). В-четвертых, девица: в стихотворении «…с догарессой молодой» и в «Евгении Онегине» («ночей Италии златой я негой наслажусь на воле с венецианкою младой … плывя в таинственной гондоле»). Вероятно, Пушкин имел в сознании вполне определенный образ вечерней или ночной Венеции, увиденный им где-то на какой-то картине, который он навязчиво повторял всякий раз, когда думал и писал о Венеции. Может быть, и даже скорее всего, в этой иллюстрации поэта к «Евгению Онегину» мы видим своего рода кальку – перенос образа Венеции на Петербург, или, если угодно, наоборот. То, что Пушкин никогда не видел, и что своими глазами полтора века спустя видел Бродский.