Князь Ярославский

Интересное место в воспоминаниях духовного писателя Сергея Фуделя (1900-1977), касающееся известных верхневолжских монастырей, Толгского и Бабаевского, которые он посещал в юности с родителями в предреволюционные годы, и которые произвели на него тягостное впечатление: «Там, где монахи – истинные ученики Христовы, там около них расцветают самые драгоценные цветы земли, самая тёплая радость земли около их стен. В связи с этим я вспоминаю ещё один монастырь, Толгский на Волге. Там манатейные монахи были как студенты в общежитии. Некоторые во время обедни не стеснялись выходить покурить. Я лично знал одного такого, – хороший был человек и меня угощал папиросами, но зачем он был в монастыре – неизвестно. И вот я помню, что кедровая и берёзовая роща и красивая Волга этого монастыря никогда не открывали мне того, что зосимовские снега и ели [имеется в виду Смоленская Зосимова пустынь близ станции Арсаки в Александровском районе Владимирской области]. Природа, очевидно, не сомневается в необходимости подвига очищения человека. Кстати, кедровая роща Толгского монастыря была очень древняя, на одном из кедров висел железный лист с описанием каких-то событий Смутного времени, но ни грозное веяние истории, ни указание на бывшие здесь чудеса не действовали на сердце. Тут же на других кедрах и на скамейках были памятные надписи посетителей из Ярославля, из которых запомнилась самая длинная и самая безобидная: «Бедность не порок, но большое неудобство». Толгский монастырь, очевидно, представлял обычную картину духовного оскудения тех лет. Была там и гостиница, но она существовала главным образом для дачников: все номера на летний сезон сдавались под дачи. Низший монастырский персонал готовил обеды, на Волге можно было достать лодку – чего же больше? Была и пристань с монастырской часовней. Каждый пассажирский пароход (общества «Самолёт») отходил не иначе как после краткого молебна. Помню совсем пустую часовню с иеромонахом, спешащим поскорее закончить, потом гудки, стук отбрасываемых сходен и фигуру наконец окончившего молебен иеромонаха в золотой ризе на фоне нарядных и равнодушных пассажиров верхней палубы, крестом благословляющего отходящий пароход. Что-то до сих пор щемит в сердце от этого воспоминания, точно и я был тогда в чём-то виноват. Такая одинокая была эта фигура, так страшно было, что никому до неё нет никакого дела. Там ехали стареющие Вронские и ещё жирные Климы Самгины, и какое им, в общем, было дело до этого благословляющего креста. «Се оставляется вам дом ваш пуст» (Мф. 23:38; Лк. 13:35). Впрочем, ещё не совсем «пуст», если быть точным. Помню, там был один старик монах, для которого такой монастырь был, конечно, «миром», и он жил за Волгой, при какой-то монастырской часовенке. Потом вспоминается собор. Широкая каменная лестница вела на открытую галерею вокруг храма, расписанную видениями Апокалипсиса. Иконостас был высокий, по полному чину, и фигуры апостолов и пророков, устремленные к центру, молча говорили о многом. История России, история веры России ощущалась именно здесь, а не у кедров с мемориальной доской. В конце каждой службы монахи (и покурившие и не покурившие) сходились на середине храма и пели «О всепетая Мати» особым тишайшим напевом. Пели они действительно хорошо, никогда и нигде после я не слыхал такого пения этой молитвы, которая как будто старалась покрыть и наполнить духовную пустоту древнего монастыря. Такое же духовное оскудение я в те же годы (1915-1916) почувствовал и ещё в одном монастыре – в Николо-Бабаевском, тоже на Волге. Не рассеяло это впечатление и то, что к отцу привели очень старенького монаха, который ещё застал в юности здесь кончившего свою жизнь известного многим (хотя бы по рассказу Лескова) еп. Игнатия Брянчанинова. И могилка его была совсем заброшенная: очевидно, и в монастыре им уже не интересовались».