The KREMLIN RU

2. «Разные башни Кремля вкладывали в праздник свой смысл. Зам главы АП генерал Виктор Иванов и силовики видели в нём национально-патриотический и консервативный смысл. Сурков хотел использовать пролиберальную модель креативного праздника: День народного единства можно было подать и как праздник победы народа над элитами, и, наоборот, как триумф элит над народом. В нём сочетались и осуждение гражданской войны, и вызов Европе, и защита Отечества от Польши. Да еще удобренное промонархистскими и националистическими нарративами. Это был многослойный, многогранный праздник». Социологические опросы 2005 года показывали, что 73 % граждан скептически относились к замене 7 ноября новым Днём народного единства, и лишь 17 % одобряли эту идею (остальные затруднялись ответить). Даже в последующие годы уровень информированности оставался невысоким: более половины россиян воспринимали 4 ноября просто как дополнительный выходной, не вполне понимая его исторический смысл. Дать народу праздник из XVII века — это был чисто постмодернистский проект Кремля, который сразу приобрел националистический дискурс. Фактически праздник стал точкой сборки националистов всех мастей. Начиная с 2005 года, различные русские ультранационалистические группы ежегодно организовывали в этот день так называемый «Русский марш» — массовые шествия под имперско-националистическими лозунгами. Эти движения пытались монополизировать новый праздник, трактуя его как день именно русской (в этническом смысле) солидарности. Одними из активных участников первого «Русского марша» были Алексей Навальный и Дмитрий Рогозин. В 2005–2011 годах «Русский марш» был самой массовой уличной манифестацией в России. В 2005 году в нём участвовали около трёх тысяч человек; наиболее многочисленным стал «Русский марш», прошедший в Москве в 2011 году, собравший, по разным оценкам, от 10 до 25 тысяч участников. Объединяющим лозунгом этих акций стала борьба с мигрантами и антикавказские настроения. К 2006 году Кремль всерьёз задумался над угрозой националистов. «Страна готовилась к выборам 2008 года, и Путин требовал нейтрализовать чрезмерную общественную активность. С правым флангом Кремлю было трудно работать — это люди иного склада, более идейные, к ним примыкал маргинальный слой населения, — вспоминает политтехнолог из окружения Суркова. — Погром на Манежной площади летом 2002 года заставил силовиков взяться за националистов и правых радикалов. Кремль не хотел отдавать повестку националистам. Особенно против этого выступало ФСБ, где отрицательно относились к перформансам Суркова: национализм, по их замыслу, должен был быть прогосударственным, а не стихийным». При президенте Медведеве была выработана модель «цивилизованной» работы с националистами. «Медведев ставил Суркову задачу выстраивать широкий фронт мнений, за исключением откровенных экстремистов. При этом именно при Медведеве резко выросло количество уголовных дел за экстремизм», говорит собеседник. «Правые и националисты не были активом Медведева — силовики использовали их, чтобы дискредитировать его правление. В июле 2010 года был убит фанат „Спартака“ Волков. Массовые беспорядки, последовавшие за убийством фаната „Спартака“ Егора Свиридова в декабре 2010 года, фактически запугали буржуазную Москву. В канун Нового года молодёжь собиралась на „стрелки“, и столица замирала. Решение проблемы взял на себя Путин: 21 декабря 2010 года он посетил Люблинское кладбище, где похоронен Свиридов. С этого момента Медведеву фактически навязали решение поставить точку в участии националистов в общественной жизни и передать ФСБ полный контроль над футбольными фанатами и националистами». С 2011 года власти начали запрещать или существенно ограничивать проведение «Русских маршей», а наиболее активные организаторы подвергались уголовному и административному преследованию. К 2014 году несистемное националистическое движение в значительной мере было подавлено, а государство окончательно взяло под контроль идеологическое наполнение Дня народного единства, закрепив его в официально-патриотическом русле.