В противовес американскому насекомому художница обращается к марене красильной (Rubia tinctorum), чей корень дает глубокий землистый, красно-кирпичный оттенок, известный еще со времен Античности, и смешивая кошениль и марену в серии demi-cramoisi, она исследует пространство гибридизации и компромисса, показывая, как имперская экономика пыталась присвоить и одомашнить чужое, создавая иллюзию своего. Следом за багрянцем в фризе разворачивается глубокая синева индигоферы красильной (Indigofera tinctoria), которая требует долгой ферментации в чанах и огромного терпения от красильщиков. Этот цвет вбирает в себя память о тяжелом труде на плантациях Индии и Вест-Индии, он звучит как цвет трансцендентности и духовного поиска, почти черный и густой, как ночное небо, и его присутствие в работах Баррада отсылает к сложной истории колониальной торговли пигментами, пересекавшими океаны. Теплые солнечные оттенки в палитре художницы связаны с резедой желтоватой (Reseda luteola), древнейшим европейским источником стойкого желтого цвета, чьи высокие соцветия словно хранят память о солнечном свете, а также с кореопсисом красильным (Coreopsis tinctoria) и космеей дваждыперистой (Cosmos bipinnatus), привезенными из Америки и дающими богатую гамму от золотистого до терракотового, и эти растения становятся частью ее экофеминистского исследования, направленного против монокультур и хищнического отношения к земле. Серия épuisement, что означает истощение, становится самой концептуальной и меланхоличной частью фриза, так как в красильном ремесле этим словом обозначают степень, в которой ванна отдала свой пигмент волокну, и когда ванна истощена, цвет становится бледным и “грустным”, и Баррада превращает этот технический термин в мощную метафору, говорящую об истощении почв от монокультур, об истощении водных ресурсов и об истощении человеческих тел на плантациях и фабриках. Серия truchement обращается к фигуре посредника и переводчика, ведь знания о красителях мигрировали, искажались и присваивались, проходя через множество рук и языков, а серия domestique возвращает нас к домашнему ремеслу, к тихому женскому сопротивлению, которые веками создавали ткани вручную, вне фабрик. Все эти растения и насекомые встречаются в саду The Mothership в Танжере, который Баррада основала как экофеминистский исследовательский центр и живую лабораторию под открытым небом, где естественный цвет становится коллективным знанием, разделяемым между художниками, ремесленниками и садовниками. Однако эта история была бы неполной без критики корнукопианства, школы мысли, основанной на идее, что человеческая изобретательность и технологический прогресс преодолеют пределы природных ресурсов. Эта фантазия миллиардеров и руководителей технологических компаний, стремящихся оправдать истощение невозобновляемых ресурсов Земли, проявляется как искаженное продолжение Просвещения. Фигура Сатурна воплощает эту форму самопожирания, будучи богом прорастания и одновременно разрушения, он напоминает нам, что каждое творение содержит свою обратную сторону. Колесо времени вращается (оно в главном зале отдает дань уважения группе УЛИПО), а завёрнутый в ткань камень пожирается. Проглоченный обман оставляет в божественной утробе лишь холодную “каменность камня”, которая тяжестью своей напоминает о зыбкости любой власти.