В павильоне Франции в Венеции 2026 года проект Ито Баррада «Comme Saturne» стал для меня интересным опытом, потому что на контрасте с австрийским (трясущем за грудки, орущем, манипулятивным и бескомпромиссно бьющим наотмашь, результатом чего у меня случился всеобъемлющий эмоциональный ступор) французский оказался настоящей переливающейся жемчужиной, спрятанной в самом сердце Джардини. Мерцающее созвездие фрагментов, где текстиль, цвет, слово, тончайшие слои ассоциаций и нарративов сплелись в единый узел. Сатурн в павильоне предстает не только планетой меланхолии и медленного размышления, но и мифологическим богом времени, пожирающим своих детей, чтобы удержать власть. Меланхолия, которую в древности считали болезнью, связанной с бездействием, в эпоху Возрождения превратилась в знак творческого гения и художника, и это переворачивание смысла удивительно созвучно самому Сатурну, богу циклов и вечного движения, часто изображаемому в виде колеса. Эта двойственность пронизывает каждый зал, превратив всё пространство в инструмент поэтического переворачивания, которое балансирует между иронией и серьезностью. Игра слов и смыслов начинается с ткани, присутствующей в разных залах, созданной в технике dévoré, при которой кислота растворяет определённые волокна, создавая полупрозрачный узор, становится идеальной материальной метафорой сатурнианского разрушения и созидания, где форма возникает из отсутствия, а сама материя словно повторяет течение времени, которое медленно и неумолимо поглощает всё сущее. Центром проекта стала Study Room, где теория цвета физически воплощена в монументальный фриз, составленный из 71 панели с образцами шерсти, окрашенными вручную. Эти панели, соединенные в симметричную композицию, напоминают большой атлас оттенков. Визуально этот фриз действительно вызывает стойкую ассоциацию с веером Пантона или картотекой Color-Aid, и это сходство не случайно, ведь в демонстрируемом здесь фильме художница буквально строит хрупкий карточный домик из листов шкалы Color-Aid, отсылая к работам Йозефа Альберса и Ричарда Серра. Но в этом и заключается главный концептуальный подвох. Пантон и Color-Aid представляют собой триумф индустриальной стандартизации, мир стерильных, синтетических, идеально повторяемых цветов, где каждый оттенок имеет свой цифровой код и лишен какой-либо памяти о земле и материи. Баррада же берет эту визуальную форму, эту самую эстетику современной системы каталогизации цвета, и выворачивает ее наизнанку, наполняя живой, дышащей и умирающей материей. Ее панели, в отличие от глянцевых картонных образцов, несовершенны, они выцветут со временем от света (благодаря неумолимому Сатурну), они уже несут на себе следы ферментации и случайных реакций, и каждая из них хранит в себе историю конкретного растения, насекомого или колониальной травмы. Художница словно говорит нам, что за фасадом современной науки о цвете, ограниченной промышленными оттенками, скрывается сложная, запутанная и часто жестокая история, которую невозможно уместить в аккуратную сетку цифровых кодов. У Ито цвет перестает быть просто эстетической категорией и становится формой знания, несущей на себе отпечатки глобализации и торговли, женского труда и экологической хрупкости, а в основе этой палитры лежит красный цвет, самый агрессивный и самый “кровавый” в истории человечества, и его история начинается с кошенили (Dactylopius coccus), микроскопического насекомого, паразитирующего на кактусах в Мексике. Испанские конкистадоры, впервые увидев высушенный порошок, были уверены, что это драгоценные семена, и подвергали пыткам коренное население, чтобы выведать рецепт их выращивания, не подозревая, что держат в руках раздавленные тельца насекомых. Баррада иронично обыгрывает эту трагическую путаницу, создавая первую серию фриза под названием mi-graine, что означает полузерно, и это название звучит как насмешка над невежеством и жестокостью колонизаторов, а также как тонкая фонетическая игра со словом мигрень, как будто эта история до сих пор вызывает у мира невыносимую головную боль.