Жажда эстетики – признак живой чистой души. Монархизм часто бывает выражением этой жажды видеть вокруг красоту, и опыт истории, кажется, подтверждает это: Монархия по своей природе вертикальна, она устремлена к небесам, и потому эстетически плодоносна. Республика же, увы, горизонтальна и функциональна, её стихия — удобство, а не величие прекрасного. Однако надо помнить, что величие имеет цену. За блеском мундиров и дворцов стояло жестокое угнетение. Благородство жило в легендах, реальной жизнью правила бессовестность – лучшее лекарство от сострадания к ближнему. Современный утилитаризм – не столько отсутствие вкуса, сколько требование справедливости распределения благ, запрещающее одним ходить в алмазах, пока другие в рубищах. Впрочем, мы явно движемся к отмене этого "атавизма". Помню свой шок, когда зашел зимой в какой-то дворец в Питере, кажется Аничков. Для молодого монархиста – застывшая музыка и величие. Для уже немолодого меня, с опытом жизни в частном доме, это выглядело тысячами кубометров дров, сожженных, чтобы согреть огромный бальный зал за счет замерзания тысяч простых людей. Эти дворцы были не жильем, а политическими инструментами, пиар-декорациями для демонстрации имперского ресурса, чтобы подавлять масштабом и роскошью иностранных послов и собственных подданных. Дворец – материализованная воля правителя, которая говорила: "Я могу воздвигнуть это прямо в болоте и заставить сиять, у меня достаточно сил, чтобы спорить с самой природой". Пусть все эти силы взяты прямо из крови подданных. Петербург стал памятником преодоления природы за чужой счет. Город-утопия, построенный вопреки здравому смыслу и климату. И если в 20 лет я видел в нём триумф духа над природой, то к 50 начал видеть судьбы, которыми за этот триумф заплатили. Демократический взгляд отличается от монархического тем, что переносит фокус с вершины пирамиды на ее основание. Величие, купленное ценой массовых страданий, начинает отдавать мертвечиной. Настоящая красота – не в подавлении, а в гармонии, поэтому РИ мертва, а Эллада сотен полисов-государств – жива и сегодня. Эстетика не является уникальным атрибутом монархии. Она восходит к этике, а не к политике. Она принадлежит людям, а не строю. Монархия лишь создает для неё яркую театральную бутафорию, которая легко подменяет формой содержание. Золотые эполеты, кодексы, присяги и родовые замки делают эстетику зримой и привлекательной. И кажется, что если вернуть их, то вернется и она. Однако история показывает обратное. Честь и истинная человеческая красота больше востребованы в обществе равных, чем в иерархии, где их с лихвой заменяет статус. Гражданское мужество, защита справедливости и верность долгу – рыцарское поведение без фамильных гербов и замков. Исполнять свой долг по воле не монарха, а собственной – требует намного большей внутренней силы. История знает слишком много примеров, когда самые простые люди проявляли аристократизм, и когда аристократы показывали гнусную подлость. Ведь Царство Небесное не в короне, а в сердце человека. … Но жажда величия – прекрасное топливо. Главное – научиться видеть это величие не только в монументах или мундирах, но и в поступках обычных свободных людей, не гнущих спину перед злом, служащих красоте и правде без принуждения сверху. Рыцарем можно быть и в обычной джинсовой куртке, если под ней бьется горячее рыцарское сердце. А империи, конечно, оставляют после себя великолепные руины, которые классно смотрятся на магнитиках. Но идеи, которые двигают историю в небеса, подарили нам не императоры, а свободные люди.