Тени Руси

Читая о временах Великой Французской революции, понял ключевое отличие от нашей ситуации. Французы 18 века намного сильнее зависели от дохода и имущественных прав, налоги и сборы несли прямую угрозу их жизни, неравенство сословий было юридически грубым и зримым, вырождение аристократии – абсурдно-наглядным. И политическая борьба для них была жизненной необходимостью. Сегодняшние условия позволяют большинству сосредоточиться на своей частной выгоде, игнорируя общие проблемы права и власти. Отсутствие острой угрозы влечет ослабление стимулов к борьбе за свободу воли. В 18 веке "несвобода" означала угрозу жизни – голод, произвол, тяжелый труд на истощение, сейчас "несвобода" это скорее некоторое сужение зоны комфорта. Потеря политических прав сегодня не ведёт к голодной смерти, и это ослабляет инстинкт сопротивления. Французы 18 века активно объединялись для борьбы в союзы: цех, общину, город, третье сословие. Сегодня же человек больше полагается на личную приспособляемость к системе: связи, лазейки в законе, взятки. Горизонтальные союзы (церковь, партии, профсоюзы, движения) подмяты системой — остаётся выживание в одиночку, при котором рациональнее не бороться, а приспособиться. Потребление 18 века было простым и скучным занятием. Сегодня потребление гипертрофировано и даёт ощущение личной псевдосвободы, приглушая потерю реальной субъектности и потребность в ее восстановлении. Борьба за свободу политической воли кажется на этом фоне устаревшей нишей для одной из субкультур. Воля к свободе зависит от непосредственного жизненного давления. Когда это давление слабо, комфорт и безопасность стимулируют пассивность и подчинение. Свобода перестала быть инструментом выживания и стала абстракцией, а большинство не воюет за абстракции. Итого, в 18 веке свобода была проблемой выживания, а в 21 стала проблемой абстрактного смысла жизни. И пока вопрос свободы не станет снова таким же больным, как у французских крестьян, для большинства комфорт без свободы будет важнее свободы без комфорта. … Но парадокс в том, что система как будто осознает это и стремится исправить. Завоевания ВФР – свобода, равенство, братство – шаг за шагом отменяются, возрождается "неодворянство", несменяемость власти, формируются новые династии элит с фиксированными привилегиями. Шаг за шагом упраздняется равенство перед законом и судом. Система закручивает гайки на один оборот – убеждается в отсутствии сопротивления общества – и закручивает гайки еще на один оборот. В экономике: пенс.реформа, рост НДС, акцизы, утильсбор, технологический сбор и тп. В политике: выборы, иноагентство, штрафы и сроки за дискредитацию. Шаг за шагом, оборот за оборотом. А это значит, что в конце концов обороты будут закручены до того же предела, что и у французов в 1789. Станет больно. И свобода перестанет быть абстракцией. В ожидании этого момента самое умное, что можно и нужно делать сейчас – развивать теоретическую базу, язык свободной воли. Монтескьё дал схему разделения властей. Вольтер приучил к свободе мысли от священных догм. Дидро и энциклопедисты распространяли идею рационального общества без сословных привилегий. Руссо внёс идею народного суверенитета: "общественный договор" и "народ — источник власти". Сийес сформулировал идею нации... Через какое-то время Маркс показал системную природу капитала. И время размышлений кончилось. Всю эту работу нам нужно продолжить и развить у себя в реалиях России 21 века. Поле тут абсолютно непаханое. Откройте ленту, и вы увидите сплошной ресентимент – мораль рабов, то злобно ворчащих на господ, то пытающихся заслужить их любовь, но даже не задумывающихся о жизни без этого рабства, о том, как её добиться, и какой она будет. Ответ прост: сейчас свобода действительно и не нужна массам. И нет смысла их в этом винить. Почётная роль одиночек – смотреть и видеть далеко наперёд, создавая инструменты, которые потребуются массам в будущем.