У Паустовского в «Жизни Александра Грина» (1939) чудесно: «Старая Россия наградила Грина жестоко, — она отняла у него ещё с детских лет любовь к действительности. Окружающее было страшным, жизнь — невыносимой. Она была похожа на дикий самосуд. Грин выжил, но недоверие к действительности осталось у него на всю жизнь. Он всегда пытался уйти от неё, считая, что лучше жить неуловимыми снами, чем «дрянью и мусором» каждого дня». «Недоверие к действительности», «отнятие любви к действительности» как писательский диагноз, как исходное событие для творчества. Хотя, ясное дело (и Паустовский не мог этого написать), после революции Грину было не слаще.