Большая Финляндия

Левитан и Русь. Продолжение. Легко верить Есенину. Легко, как это не странно в данном контексте - верить Маяковскому, который, собственно, все эти образы ненавидел, высмеивал и глумился над ними, но делал он это именно как человек изнутри, так, как можно глумиться и издеваться только над своим. И здесь вот лежит водораздел, касающийся не сколько отдельно взятого Левитана, сколько в целом всего культурного слоя старой России. Не стоит искать здесь тривиальное "жидоедство". В той же степени можно усомниться в глубине каких-либо чувств и немца, хотя, безусловно, очевидно, что немец способен проникнуть в суть русского мистического пространства много глубже, исключительно по объективной причине "нордического" характера. Однако - все это относительные характеристики. Абсолютным являются то, что и немец, и еврей, в равной степени, при любой глубине своей искренности, есть лишь надстройка над почвой, но не ее порождение. И это характерно для всего культурного слоя "той России" вообще. Как бы близко к своему сердцу они не пытались приблизить тот или иной образ, при любой попытке его запечатлить, в нем закладывается вышеупомянутый символ, содержание которого - либо страх, либо настороженность, либо отчаяние, либо сторонне восхищение, но все извне. Так и была рождена эта великолепная, яркая, навсегда вошедшая в золотой фонд истории - русская культурная мозаика. Великолепная в своем блеске, и абсолютно беспочвенная в своей сути. Потому она так и рухнула, рассыпавшись в прах, при первом же столкновении с настоящей реальностью. Образ золотой России улетучился в считанные часы, бесследно и безвозратно. Большевизм, в бердяевской своей интерпретации, в конечном итоге раскрыл главное: та Россия, она и жила только в образах и красках культуры, воплощаясь в реальности исключительно фрагментарными воздушными замками, запечатленными гениальными зодчими - пера ли, кисти ли, резца... Не случайно избрана в качестве примера - эта картина Левитана. В ней, помимо указанного, содержится и состыковка двух слоев его творчества, его взгляда, его глубины. В общем и целом представив на полотне свою великолепную технику и встроив картину в общий ряд своих шедевров, он, при всем том и обнажил, в отличии от многих других работ - суть того, что в России есть настоящего, после того, как уходит все наносное. Кладбище и Простор. Два вектора - вечной стагнации и вечной надежды. И в конечном итоге здесь - страх. Возможно, смешанный с восхищением, с какими-то смутными предчувствиями, озарениями (еврейская интуиция в формате Grenzsituation в большей степени нашла свое отражение не в русской, но австрийской культуре, и не в живописи, а в литературе - Цвейг, Шницлер), но это страх, и это взгляд извне... "Над вечным покоем" в его трактовке звучит зловеще. Но в этом же видится и надежда. Дай Бог, что бы мы научились смотреть на эти полотна изнутри, сохранив их как культурное наследие, но наполнив его новым, почвенным, смыслом.