Я, конечно, тоже посмотрела «Дядю Ваню» Дмитрия Крымова из Нью-Йорка. Дмитрий Анатольевич начинает спектакль с обманчивой простоты – абсолютно пустой сцены. Ни усадьбы, ни плетеной мебели и кружевных скатертей – пу-сто-та. Сцена «раскрыта» как альбом, с одной стороны которого черно-белая иллюстрация (задник), с другой - нетронутый, ослепительно чистый лист (планшет сцены). Дмитрий Крымов рассказал, что на создание задника его вдохновила картина Ван Гога – «Пшеничное поле с воронами». В начале июля 1890 года Ван Гог написал развилку трех дорог, теряющихся в поле с пшеницей. Вдали на картине - тяжелое, давящее, «нервное» небо и рвущиеся ввысь черные вороны. В конце июля Ван Гог вышел в поле и застрелился. У Дмитрия Крымова вороны на заднике появляются только в финале, слетаясь на гору трупов убитых героев – им есть над чем кружить. Я не знаю, как передать словами ощущение, которое вызывает эта черно-белая крымовская иллюстрация. Эти «домики в деревне» выглядят заброшенными, покинутыми. Нет дороги, которая бы вела к дому, сломанный забор... безысходность. Сначала была Курица. Она первой появляется на пустой сцене, кудахчет над желтеньким цыпленком, прижимает его к сердцу. Ну курица и курица, подумала я. Такой прикол, штрих деревенской жизни от режиссера. У Крымова же часто на сцене - и ростовые куклы, и артисты в звериных «шкурах». Но нет. Курица тут оказывается очень важным персонажем. Ее одиннадцать цыплят унесли коршуны, а последнего, которого она так оберегала в начале, убивают у нее на глазах: сворачивают шею, ощипывают и отправляют в суп. Потом доктор Астров, утверждавший, что он вегетарианец, жадно обгладывает цыпленка руками прямо из кастрюли. Как если бы это был людоед, рассуждающий о гуманизме. Курица-мать умоляюще смотрит на него, чтобы он отдал ей косточки, и заворачивает их в черный платочек. Их даже закопать негде: во дворе для них не находится места, а за двором - слишком далеко, чтобы можно было приходить на могилу... Это одна из самых невыносимых сцен спектакля. Хочется отвернуться, защититься, потому что слишком прямо считывается в ней образ матерей, оплакивающих своих детей. Когда Крымова спросили, зачем доктор ест курицу и какая идея стоит за этим, Д.А. ответил: «А разве непонятно?». Не уверена, что я вообще теперь смогу есть курицу, не вспоминая эту сцену... В центре всего тут Елена Андреевна, Елена Прекрасная. Она выходит на эту белую сцену как на будущий эшафот. Черное платье с шлейфом режет пространство. Тоненькая, изящная фигурка. Она приехала из Петербурга в деревню надышаться воздухом, буквально расшнуровать и скинуть ботинки, переодеться в летнее легкое платьице, но не тут-то было. Под звук лопнувшей струны коршунами, под стать тем, что воруют цыплят, набрасываются на нее, отодвигая друг друга, все обитатели «усадьбы». Даже одеться не дадут – все действие Елена проведет в корсете, спущенном чулке, босиком. В прямом смысле затрахают ее мнимой заботой, исповедальными речами, «искусством». Взбунтовавшийся дядя Ваня, который тут оказался вовсе не главным героем, устраивает в финале стрельбу и убивает всех, кроме Сони. Раз уж весь мир накрыло насилием, то почему ему нельзя? Тем более «случайно». Задник «взрывается» красными кляксами. Бывшая белой поверхность покрывается кроваво-красными дорожками – Соня волоком тащит трупы со сцены. Ну вот собственно «всё тут» про нашу жизнь... Без иллюзий на «все небо в алмазах».